Саша схватил полотенце и стал осторожно вытирать ему лицо. Зорька на цыпочках подошла к кровати.
— Саш, может, Верванну позвать? — шёпотом спросила она.
— Не надо… — сказал Николай Иванович.
— Николай Иванович… а если вас в больницу заберут, — испуганно спросила Зорька, — как же мы… без вас…
Саша сердито взглянул на неё.
— Ничего, — с трудом сказал Николай Иванович и попытался улыбнуться, — будем живы, не умрём…
В комнату быстро вошёл Кузьмин с двумя женщинами в белых халатах.
Саша и Зорька вышли во двор. У крыльца стояла арба, устланная сеном. На костлявой спине лошади лежала снежная нашлёпка. А чуть подальше, у двери в корпус, окружив Веру Ивановну, стояли ребята.
Николая Ивановича увезли в больницу.
В спальнях девчонки ревели в голос. Зорька забралась в кладовую. Саша уговаривал её идти спать, но она не слушала его, заливаясь слезами.
— Успокойся, малыш, всё обойдётся… Сделают Коле-Ване операцию, он поправится и вернётся к нам… Коля-Ваня не такой, он не бросит нас…
— А если… если… Крага…
— Ну, перестань реветь… Нас же с тобой двое, малыш… Вдвоём нам никто не страшен, верно?
— Ага, — сказала Зорька, успокаиваясь.
Саша обнял её, прижал к себе и погладил по голове.
— Скоро Даша твоя приедет.
— Правда? А ты откуда знаешь?
— Коля-Ваня сказал. Дашу после больницы в другой детский дом отправили, а Коля-Ваня написал, чтобы её к нам опять перевели. Как только получат разрешение, так Вера Ивановна или Маря поедут за нею.
— Ой, Саша! Как здорово! Ты ещё не знаешь, какая Даша хорошая… Она просто ужас какая справедливая!
— Ну вот, а теперь иди спать. Уроки все сделала?
— Ага…
Дверь в кладовую распахнулась. На пороге стоял Кузьмин.
— Дмитриев? Будницкая? — удивлённо, словно не веря своим глазам, спросил он.
Саша стоял всё так же, прижимая Зорьку к себе, и смотрел на Кузьмина.
— Так-так, Дмитриев… — вертя трубку в пальцах, насмешливо сказал Кузьмин.
Саша вспыхнул, отстранил от себя Зорьку.
— Беги…
Зорька опрометью, со всех ног бросилась в спальню. Щёки её горели. Она не могла понять, отчего ей вдруг стало так стыдно, точно в их дружбе с Сашей было что-то нехорошее.
Сзади неё слышался гневный бас Кузьмина и заикающийся от волнения возмущённый голос Саши.
Не раздеваясь, Зорька забралась в постель и укрылась с головой.
Глава 25. Щука
Продавец хватал буханки хлеба одну за другой, бросал их на широкий, как площадь, щербатый прилавок и разрезал на пайки. Зорька тянулась к прилавку, но её всё время отталкивали. А буханок всё меньше становилось и меньше.
Полки неожиданно сдвинулись, и на Зорьку со всех сторон посыпался хлеб. Зорька хватала буханки и прятала за пазуху. Ей вдруг стало страшно. Пропадёт столько хлеба! Скорее, скорее, пока никто не увидел, не отнял! Продавец, размахивая ножом, бегал вокруг неё и кричал:
— Зорька, ты чего дёргаешься?!
Зорька выпустила из рук буханку, она запрыгала, как резиновый мячик. Выше, выше! Зорька подпрыгнула, чтобы поймать её, и ударилась головой обо что-то твёрдое.
Зорька испуганно открыла глаза. Рядом с нею сидела сонная Галка, тёрла ладонью висок.
— Ты чего? — с трудом приходя в себя, спросила Зорька.
— Это не я, а ты чего? — рассердилась Галка. — Сначала дёргаешься, как ненормальная, а потом ка-ак дашь головой… аж шишка вскочила!
Девочки спали. Возле окна свернулась калачиком под одеялом Наташа. На подушке торчали только рожки из бумаги, на которые староста заботливо накручивала перед сном отросшие за зиму золотистые волосы. Тоненько, будто крадучись, посвистывала носом Нинка. Широко раскинув руки, распласталась на спине Анка.
Под потолком у двери тускло мерцала синим огоньком закованная в железную сетку ночная лампочка. В спальне было душно.
Галка улеглась, натянула на голову одеяло и затихла, сердито посапывая. Зорька тоже перевернулась на другой бок, спиной к подружке, стараясь заснуть, но буханки хлеба всё кружились перед глазами. Зорька вздохнула и повернулась к Галке.
— Галь, ты спишь?
— Сплю.
— А мне хлеба столько снилось…
— Мне он каждую ночь снится, — пробурчала Галка под одеялом.
Зорька легла на спину, закинула руки за голову и стала смотреть в окно.
На дворе мерно качался от ветра фонарь в жестяной круглой шляпке, подвешенный к проводу, и от его качающегося света тьма за окном то вспыхивала ярким кругом, то гасла.
«Почему от Васи так долго нет письма? Вдруг он не получил, затерялось там по дороге или ещё что? Галка говорит, очень ему нужно отвечать… Дура она, просто не знает, какой Вася… Вот здорово было бы, если бы Вася вместе с папой и мамой приехали и дали бы здесь Краге, чтобы знал… Неужели теперь вот так на всю жизнь в детском доме оставаться? А как же бабушка там одна будет? Скорей бы Коля-Ваня выздоравливал, а то Крага совсем противный стал, придирается, как ненормальный, только Наташенька у него в хороших ходит, ябеда несчастная… И есть так хочется, прямо сил никаких нет… Хоть бы маленький кусочек хлеба или чего-нибудь ещё», — с тоской подумала Зорька, а вслух сказала:
— Я, когда вырасту большая, куплю себе целую буханку хлеба.
Галка заворочалась. Откинула с головы одеяло.
— А ты бы могла зараз съесть буханку?
— Подумаешь, буханку… я бы две, нет, целых три зараз съела!
— Ври, три бы не съела!
— Нет, съела!
— Спорим?
— Спорим! На что?
Проснулась Анка, подняла голову.
— Вы чего? — и тут же снова уснула.
Девчонки невесело переглянулись.
— Вот чумные, — сокрушённо сказала Галка, — нашли, о чём спорить.
Фонарь за окном вдруг потух, и ночная темь сразу поредела, разбавилась рассветной беловатой синевой.
— Айда на кухню, Маря уже картошку чистит, — предложила Галка.
Зорька воодушевилась. И как она забыла про Марю? Уж Маря-то всегда подкинет картошину, а то и две.
Девочки оделись и бесшумно выскользнули из спальни. В кухню можно было попасть через столовую, но сейчас она была закрыта на ключ. Девочки на носках прокрались по длинному коридору мимо спальни мальчишек, мимо пионерской комнаты, где ночевала Вера Ивановна, и вышли во двор.
Несмотря на то, что было уже начало марта, ночами ещё морозило. Неровная бугристая земля покрывалась инеем, хрустела под ногами тонкими льдинками. По степи гоняли ещё изредка бураны, ломая сухие травы, высоко торчащие над тонким слоем снега в низинах. Но днём солнце уже грело по-весеннему. Земля под его тёплыми лучами размякла, парила. На деревьях набухали почки. Местные жители, придя с работы, до поздней ночи копались на своих огородах.
Во флигеле, где размещались кабинет и квартира Кузьмина, было ещё темно, хотя старший воспитатель вставал всегда засветло. Девочки облегчённо вздохнули. Лучше не попадаться ему на глаза.
В кухне жарко топилась печь. Над котлом, закрытым плоской дощатой крышкой, белым облаком висел пар. Сияли огненным блеском медные кастрюли. Темнели гряды алюминиевых мисок на узких полках. Всё, как обычно. Только вместо Мари у чана с картошкой сидела незнакомая женщина в белом платочке, туго натянутом до густых чёрных бровей.
Ха-аз-Булат у-уда-ало-ой,
Бедна са-а-акля твоя-а-а… —
скучным голосом выводила тётка, широко разевая рот с торчащими мелкими зубами. Картошины сонно шевелились в её вялых узловатых пальцах.
— Тю-ю, — удивлённо протянула Галка, — надо же…
Тётка окинула девчонок светлым немигающим взглядом, потом зевнула, потянулась и встала, двинув кирзовым сапогом мешок с картошкой.
— Что надо?
— А где Маря? — спросила Зорька.
— Нету вашей Мари. Директор в прачечную перевёл.
— А… а кто же теперь на кухне?
— Я. Идите, идите отсюда, кому говорю? Нечего вам здесь отираться!
Она пихнула девчонок с порога и захлопнула дверь.
— Во чумная! — уязвлённо прошипела Галка.
— Ещё и дверью хлопает, щука! Откуда она взялась?
— И правда Щука, — Галка ехидно засмеялась, приставила к раскрытому рту тыльную часть руки с растопыренными пальцами. — Зубищи во! Страхолюдина противная!
Галка рывком открыла дверь. Тётка стояла у плиты, помешивала деревянной ложкой в зелёной эмалированной кастрюле. По кухне расплывался пряный запах варёного мяса, сдобренного красным стручковым перцем. Галка прислонилась плечом к косяку, шумно втянула в себя мясной дух и уставилась на тётку нахальными глазами.
— Это что, на завтрак мясо будет?
Тётка быстро прикрыла кастрюлю крышкой, отскочила от плиты и замахала перед Галкой руками, точно пыталась отогнать от девчонок запах мяса.
— Вы чего здесь лазаете? — срывающимся злым голосом закричала она.
Галка отскочила, толкнула спиной Зорьку. Дверь перед ними снова захлопнулась.
Во дворе что-то заскрипело. Из-за угла флигеля показалась тёмная фигура в мохнатой ушастой шапке.
— Хайт, чу! — крикнула фигура высоким протяжным голосом, взмахнула рукой, и к двери кухни важно подплыл громадный верблюд, волоча за собой скрипучую арбу с большими колёсами. Возчик забросил поводья на горб верблюда, снял с арбы мешок и, весело «хекнув», взвалил его на спину.
— Эй, хозяйка! Прадухт привёз!
Широко распахнув дверь, он втащил мешок в кухню, перевалил его на стол и достал из-за пазухи смятые бумажки.
— Тут пиши… всё привёз, всё получил. Один мешок госпиталь, один мешок детской дом — всё правильна. Директор будил, окно стучал, сказал кухню вези. Кухню привез — пиши, пожалуйста. Хароший прадухт, крупа гречневый.
«Гречневая крупа, — обрадовалась Зорька, — вот здорово! Теперь хоть кашу будут варить».
Галка подмигнула Зорьке и пропела ей на ухо шёпотом:
Гоп, мои гречаныки,
Гоп, мои мыли…
Возчик вышел из кухни.
— Повестку получил, война идём! — ни с того ни с сего гордо сказал он и сделал руками так, словно держал у плеча винтовку. — Весь фашист — бах! бах!