— Усе.
— Война кончится?
— Може, и война. Не век же ей быть? Вот разобьют наши гитлеров — и заживём мы миром да ладом, як раньше жили.
— Когда ещё это будет, — разочарованно сказала Наташа, — а пока мы с голоду все помрём.
— Не помрёшь, — сердито и резко сказала Маря, — посовестилась бы. Самая старшая, а больше всех ноешь. Да я бы усю жизнь согласная на одних сухарях сидеть, только бы нашим на фронте полегше было.
— И я, — тихо сказала Анка.
— Не гоже, Наталья, своим животом усе на свете мерять, — всё ещё сердито продолжала Маря.
— А чем же ещё мерять? — обиженно спросила Наташа.
— Добрые люди совестью меряют.
Даша тревожно прислушивалась к разговору.
— Я скоро поправлюсь, Зоренька, — зашептала она, — вот увидишь… мне бы молока… белого…
«Молока, молока», — в отчаянии думала теперь Зорька, разглядывая неповоротливую тётку с бидоном. Хоть немножко молока. Попросить? Нет, не даст. На прошлой остановке Зорька решилась, попросила у самой говорливой и, как ей показалось, доброй женщины, но женщина почему-то рассердилась на неё, закричала: «Много вас таких найдётся!»
Маленький красноармеец в помятой линялой гимнастёрке подошёл к прилавку. Принюхался.
— Духмянно! — не то радостно, не то удивлённо сказал он. — А ну-ка, налей!
Тётка молча отстранила протянутый котелок, потёрла большой палец об указательный.
— Да заплачу́, не бойся, — обиделся красноармеец. Торопливо полез в карман, достал пачку денег и, отсчитав, протянул тётке несколько аккуратно сложенных бумажек. — Лей! — приказал он, подставляя котелок.
Тётка, не спеша пересчитав деньги, покачала головой из стороны в сторону и показала красноармейцу два пальца.
Зорька спрыгнула с брёвен и подошла ближе. Странная какая-то тётка. Может, она немая?
— Да ты что? — рассердился красноармеец. — Втридорога дерёшь? Пользуешься военным временем?
У тётки лицо стало злым. Она подалась вперёд, навалилась грудью на бидон. Руками упёрлась в прилавок, выставив в сторону сухие, как палки, локти.
— Ты шо меня позоришь, змей! — басом сказала она. — Моего мужика в первые дни война съела! Ты, что ли, теперь моих детей кормить будешь?
Красноармеец отступил на шаг, расправил гимнастёрку.
— Ну, ну, — примирительно сказал он, — чего кричишь? Я сам, может, дважды раненный.
Тётка выпрямилась, поправила сбившийся платок и наполнила котелок молоком. До краёв.
— Пей, — хмуро сказала она и всхлипнула, — всю душу растравил, змей, чтоб тебе здоровым домой вернуться!
— Чудна́я ты, — сказал красноармеец, пятясь, и чуть не наступил на Зорьку. — Тьфу! — в сердцах сказал он. — Чуть девчонку из-за тебя не раздавил.
Тётка обиженно посмотрела на Зорьку.
— Тебе что надо?
Зорька молча переминалась с ноги на ногу.
— Известно что, — сказала другая тётка, возле которой на полотенце громоздилась гора круглых румяных лепёшек, и зевнула, мелко крестя рот. — Шпаны этой теперь развелось не приведи господи, того и гляди обокрадут… А ну иди отсюда, иди, иди!
Зорька отбежала в сторону, но совсем уйти не могла. Бидон с молоком притягивал её к себе как магнит.
— Откуда ты? — спросила хмурая тётка.
— Из детдома, — прошептала Зорька.
— Эх, и торговля у меня сегодня! — неприязненно глядя на Зорьку, сказала тётка. — Небось и посуды нет?
— Нет… — виновато сказала Зорька.
Тётка вздохнула, вытащила из-под прилавка пол-литровую стеклянную банку, подула в неё, обтёрла юбкой и плеснула в банку немного молока.
— Держи!
— Да ты что, Клавдия, весь свет накормить вздумала? — возмущённо сказала тётка с лепёшками. — У самой дома мал-мала по лавкам ползает! Богатейка какая!
— A-а, один чёрт! — махнув рукой, сердито сказала Клавдия и закричала басом на Зорьку: — Да бери же, кому говорят!
Зорька схватила банку, прижала её к груди.
— С-спасибо…
Близкий запах молока защекотал нос, ударил в голову тёплым, парным духом. Зорька сжала губы, зажмурилась и торопливо отхлебнула один глоток, потом ещё и ещё, жалея стекавшие по краям банки белые капли.
«Даша теперь поправится», — подумала Зорька, и вдруг внутри у неё всё похолодело. Молока в банке не было. Зорька растерянно встряхнула банку. Отчаяние охватило её с удвоенной силой, словно кто-то чужой отнял у неё молоко. Что же теперь делать? Она должна принести Даше молока… Должна!
Зорька поставила банку на землю, сняла с себя платье и протянула тётке. Хорошее платье, байковое. В голубую и коричневую клетку.
Тётка с лепёшками перехватила платье, помяла материю жадными пальцами.
— Сколько возьмёшь? Две лепёшки дам! Бери, бери, платье ношеное.
— Мне молока надо, — сказала Зорька.
Клавдия взяла платье, осмотрела его со всех сторон.
— Казённое?
— Нет, это мне бабушка положила, она его ещё до войны в магазине купила, честное слово! — Зорька боялась, что Клавдия не поверит и откажется взять платье. Но Клавдия сложила платье, сунула в мешок под прилавком.
— Дочке сгодится. Обносилась вся. Давай банку. Зинаида, дай взаймы лепёшку, платье-то ничего, целое.
Она прикрыла банку лепёшкой и протянула Зорьке.
Теперь Зорька держала банку на вытянутых руках, отворачивая нос в сторону и плотно сжав зубы.
Наташа сидела на пороге вагона, расчёсывала свои кудри перед маленьким зеркальцем, которое услужливо держала перед её лицом Нинка Лапина.
Галка сидела рядом с Наташей, болтала ногами и бодро выводила удалым голосом: «Ой ты, мать моя родная, зачем на свет народила? Судьбой матросской награ…»
Увидев Зорьку, Галка оборвала песню на полуслове.
— Ого-го! — восхищённо завопила она. — Голая! Без платья! Где взяла? — спросила она, увидев лепёшку и молоко.
— На базаре, — охотно сказала Зорька, — там много… Мне тётка одна дала.
Нинка замерла. Она смотрела на молоко и лепёшку так, точно не верила своим глазам.
— За платье. Я знаю, даром никто не даст! — убеждённо сказала Галка. Она спрыгнула на землю и подошла к Зорьке.
— Будницкая, дай кусочек.
Зорька отломила кусок лепёшки. Пожалуйста, она не жадная.
Наташа ласково улыбнулась.
— Будницкая, а мне?
Зорька отломила и ей. «Ничего, — подумала она, — ещё целая половина осталась».
Нинка только прерывисто вздохнула.
— Ты молодец, Зорька, — сказала Галка, поспешно глотая лепёшку и деловито похвалила: — Ловко сменяла! Ещё дай!
— Не дам.
— Не дашь?!
Наташа скорчила гримасу и сразу отступила от Зорьки, будто боялась запачкаться.
— Ты что?! — вдруг очень естественно ужаснулась она, всплёскивая руками. — С ума сошла. Платье сменяла! Это же не положено!
— Подожди, — быстро сказала Галка, переводя жадный взгляд с банки молока на негодующую Наташу. — Чего ты, в самом деле? Ну, сменял человек, ну и что здесь такого?
Зорька благодарно взглянула на Галку. Выручает всё-таки. И с чего Даша взяла, что она нехорошая?
— Ты, кажется, забываешь, что я староста, — с упрёком сказала Наташа.
Галка досадливо поморщилась. Оглянулась по сторонам. Нинки возле вагона не было. Девочки даже не заметили, когда она исчезла.
— Зорька, давай пополам, а мы сменяем — тебе дадим, — деловито предложила Галка. — Верно, Наташа?
Наташа замялась, неуверенно покачала головой.
— А если узнают?
— Да брось ты! Давай, Зорька, ты для нас, мы для тебя…
Зорька обрадовалась. Вот здорово! И Даше молока больше будет. Галка притащила кружки. Они разделили поровну молоко и уселись на пороге вагона. Наташа ела медленно, аккуратно, отщипывая двумя пальцами крохотные кусочки лепёшки и запивая их маленькими глотками. Галка — быстро, не успевая пережёвывать.
— Зоренька, а ты почему не ешь? — ласково спросила Наташа. — Не хочешь?
— Ну да, не хочу! — Зорька с сожалением посмотрела на молоко, — это я Даше.
Галка посмотрела сначала на молоко, потом на Зорьку.
— А ты отчаянная… с тобой можно водиться, — сказала она. — Как ты тогда этого Сашку по голове чайником!
— Пусть не лезет, — гордо сказала Зорька и встала, — я сейчас, я только Даше отнесу.
Залезая в вагон, Зорька оглянулась и увидела Нинку. Она бежала к вагону в одних трусиках, прижимая к голому животу две большие лепёшки.
Зорька залезла на нары. Поставила банку с молоком на подушку перед Дашиным носом. Рядом — кусок лепёшки. Даша приподняла голову. Похлопала глазами, — наверное, решила, что всё это ей снится. Потом недоверчиво провела пальцем по краям банки.
— Правда, молоко, — удивлённо и радостно прошептала она, — белое… это… это мне?
Внизу послышался отчаянный писк Нинки.
— Не дам!.. Чего ты?! Сама иди меняй!
И негодующий голос Наташи:
— Жадина!
И тишина.
Интересно, что там такое? Зорька свесила голову. На порог вагона плюхнулся мешок. За мешком показалась потная, растрёпанная голова Мари и аккуратная, с крендельками косичек — Анки Чистовой.
— Ой, не можу, — сказала Маря, отдуваясь. — Пока паёк получили, все взмокли… Анка, где наволочка с сахаром? Вы чего такие тихие?
Нинка вскарабкалась на нары, быстро проползла к своему месту на коленях, всё так же прижимая к голому животу лепёшки, и юркнула под одеяло с головой. Повозилась, устраиваясь, потом высунула наружу острый нос и спросила, шамкая набитым ртом:
— Даша, хочешь лепёшечки?
Наташа и Галка как ни в чём не бывало подскочили к Маре, помогли ей подняться в вагон.
— Маренька, милая, — ласково затараторила Наташа, — а мы тебя ждали, ждали, хотели уже на помощь идти… Устала, бедненькая? Анка, давай помогу.
— Обойдусь, — сказала Анка, отстраняя от себя Наташину руку.
Наташа отступила, обиженно передёрнула плечами. Маря села на опрокинутое ведро, замахала перед красным лицом ладонями, шумно дыша.
— Ф-фу, жарища клятая! — И осуждающе добавила: — Не гоже так, Анка. Наташенька до тебя всей душой, а ты грубишь… Обе дивчины хоть куда, а не дружите меж собою. И чего не поделили?