Определенные возражения вызывают методологические принципы при определении особенностей зороастризма в ранний период его развития. При этом предполагается, что поздние авестийские и относящиеся к сасанидскому и последующему времени среднеперсидские тексты в целом правильно отражают основные черты зороастрийской религии в более ранние эпохи вплоть до времени Заратуштры, Это близко к уже упоминавшейся выше «традиционной» интерпретации Авесты. Особое значение М. Бойс придает более поздним и современным (в том числе изученным ей самой) данным о ритуале, который, как она считает, должен обладать большой устойчивостью и вместе с тем отражать иные, связанные с ним черты соответствующих религиозных верований, включая особенности пантеона.
И в ряде других случаев известное по поздним данным переносится на более ранние периоды истории зороастризма (или же относящиеся к ним спорные свидетельства трактуются в свете упомянутых поздних данных). Правомерность такого подхода или его расширительного применения вызывает существенные сомнения, что уже отмечалось оппонентами М. Бойс. Так, известный французский иранист Ф. Жинью полагает, что основной недостаток ее исследовании о зороастризме (имеется в виду первый том «Истории зороастризма», 1975 г.) – перенесение в иранское прошлое того, что известно по более поздним данным, и априорное допущение длительного религиозного консерватизма без резких изменений[92]. Немецкий иранист и авестолог X. Хумбах, говоря о мнении М. Бойс, по которому религиозные воззрения и практика современных зороастрийцев, описанные ею по наблюдениям в Шарифабаде, точно представляют древние зороастрийские обычаи, отраженные в Авесте, считает, что в действительности можно говорить лишь о сохранении ритуалов и обычаев сасанидской эпохи, и отмечает конкретное частное расхождение в обрядах зороастрийцев Шарифабада и предписаниях Авесты[93].
Многие проблемы истории зороастризма зависят от датировки времени жизни Заратуштры и соответственно возникновения древнейших частей Авесты. Исследователи самым различным образом решают этот трудный вопрос. М. Бойс предлагает, по существу, наиболее ранние из встречающихся в литературе даты для этих событий. Она не принимает выводов авторов, основывавшихся на «традиционной дате Зороастра» (встречающееся в поздних источниках сообщение, что Зороастр жил за 258 лет до Александра Македонского), согласно которой его жизнь могла бы быть отнесена к концу VII – первой половине VI в. до н.э. Другие ученые, не придающие особого значения этой дате или – очевидно, обоснованно – отвергающие ее достоверность[94], полагают, что пророк жил предположительно в VIII – VII вв. до н.э.[95] или между Х – VII вв. до н.э. Высказывались и мнения, что Заратуштра жил на рубеже II/I[96] тысячелетий до н.э., как полагал еще Эд. Мейер[97]; по сходным основаниям подобное положение отстаивается Г. Ньоли[98]. Эта датировка связана с предположением, что мидяне и персы ко времени своего появления на исторической арене в Западном Иране в начале I тысячелетия до н.э. уже были знакомы с зороастризмом или принесли с собой верования, восходящие к учению Заратуштры.
М. Бойс не принимает этого тезиса, полагая, что ранние верования мидян и персов не были связаны с зороастризмом. Ее мнение кажется вполне оправданным. И тем не менее она относит деятельность Заратуштры к еще более раннему времени: в «Истории зороастризма» (т. I, 1975, с. 3 и 190) – к периоду после 1700 г. до н. э. и ранее 1000 г. до н. э., скорее всего между 1400 – 1000 гг. до н. э., в английском оригинале книги «Зороастрийцы…» (1979) – к 1700 – 1500 гг., что для русского перевода исправлено на 1500 – 1200 гг. до н.э. (см. с. 27), – в любом случае речь идет о периоде, когда предки иранских племен жили еще в северных степях (до продвижения в более южные районы Средней Азии и на восток Иранского нагорья).
Уже сами эти расхождения в датировке, достигающие у современных исследователей тысячи лет и более, отражают и подчеркивают то обстоятельство, что в дошедших источниках нет надежных конкретных данных для определения времени жизни Заратуштры. При решении этого вопроса приходится исходить из более общих соображений, основанных на данных Авесты в их сравнении с иными историческими и археологическими свидетельствами. Так, следует согласиться с тем, что основные, более ранние части Авесты возникли до завоевания Ахеменидами в третьей четверти VI в. до н.э. восточноиранских и среднеазиатских областей (в основном охватываемых географическим горизонтом Младшей Авесты).
Хотя сама Авеста не содержит конкретных свидетельств для определения даты Заратуштры, все же она не дает оснований для столь большого, как у М. Бойс, удревнения этой даты и, очевидно, не позволяет допускать, что Гаты – песни пророка – и примыкающие к ним по времени и языку разделы Авесты сохранялись сначала в степных областях с их быстро изменявшимися и нестабильными политическими условиями, и затем на юге Средней Азии и востоке Иранского нагорья в течение тысячи лет или более до начала исторического периода и создания более устойчивых и сильных держав – Мидийской и Ахеменидской. Трудно поверить и в существование также очень длительного (хотя и меньшего) временного разрыва между созданием Гат и периодом, когда составлялись основные тексты Младшей Авесты.
Приводимые М. Бойс аргументы в пользу упомянутой ранней датировки Гат не кажутся убедительными. Она, в частности, обосновывает такую дату путем сопоставления данных Авесты и Ригведы с археологическими материалами из северной степной зоны при предположении, что эти данные указывают на сильное влияние традиций каменного века и начало эпохи бронзы и будто бы в таких условиях еще жил народ Авесты во время Заратуштры. Само помещение предков ариев в северные степные области и соответствующие положения, подробно развиваемые М. Бойс в первом томе «Истории зороастризма», вполне согласуются с историко-лингвистическими данными о культуре и социально-экономическом строе индо-иранцев (а также с выводами других иранистов и индологов, специально занимавшихся этим вопросом).
Однако, судя по тем же сравнительным индоиранским данным, уже общеарийский период должен относиться к эпохе бронзы, индоиранские племена еще до распада арийского единства знали почти все основные металлы (вероятно, кроме железа). Так, например, боевая колесница (бесспорно, уже общеарийская реалия) изготавливалась с применением металлических орудий. Между тем время жизни Заратуштры и создания Гат, составленных на одном из сформировавшихся иранских языков, к тому же с восточноиранскими диалектными особенностями, относится к гораздо более поздней (чем арийская) эпохе – после времени арийского единства, формирования иранской языковой группы, а также ее распада.
Вместе с тем материалы Авесты, включая Гаты, отнюдь не дают оснований для хронологического приближения к эпохе каменного века – на любых территориях, к которым относят сложение ариев, иранцев и «авестийцев». Даже предлагаемые М. Бойс различные даты жизни Заратуштры попадают в пределы развитого бронзового века и в степной зоне («степная бронза»). Конечно, и в период бронзы, на ранних этапах железного века, да и позднее роль камня продолжала сохраняться, как и возможное метафорическое использование эпитета «каменный» (например, для определения неба, ср. иран. асман – «камень», «небо», что известно, однако, не только по авестийскому, но и также по древнеперсидскому и индоарийскому, так что само представление о небе как о каменном своде восходит еще к индоиранскому или более раннему времени и Авеста лишь следует этому архаизму).
В технологии камень продолжал применяться и в бронзовом, и в железном веке. Это относится и к некоторым видам оружия (как каменные навершия палиц, в Средней Азии и соседних районах употреблявшиеся до середины I тысячелетия до н.э. и позднее), и к орудиям производства, например ступам и пестикам. Каменные ступы и песты, как известно, использовались в ритуальных целях в Персе-поле в VI – V вв. до н. э.; в частности, применявшиеся с той же целью каменные ступы упоминаются в Младшей Авесте (асмана хавана). Между тем основная часть Авесты составлена определенно уже в железном веке; об этом говорит и встречающееся в ней определение «стальной»: хаосафнаена от ху-сафна (из ху-спана) – «хорошее, лучшее железо», – от названия железа, общего для иранских языков или по крайней мере для их восточноиранской группы[99]. Данное обстоятельство показывает также, что составление Гат (как отмечалось, в эпоху после восточноиранского единства) относится ко времени, когда соответствующая группа иранских племен уже была в известной мере знакома с железом. Как уже говорилось, основные части Младшей Авесты и Гаты не могли быть разделены большим промежутком времени. В целом же и по рассматриваемому критерию Гаты должны относиться ко времени не ранее конца периода бронзы – начала эпохи железа.
Сама по себе вполне оправданна иная посылка М. Бойс – относительно типа хозяйства, характерного для общества Гат. Данные Гат и ранней традиции, еще частично повторяемой в Младшей Авесте, действительно свидетельствуют о преобладании скотоводства, большой роли пастушеского хозяйства в обществе, черты которого отражают эти данные. Указанное обстоятельство не должно означать, что Гаты возникли во II тысячелетии до н.э., когда предки всех иранских племен еще обитали в северных степях, хотя хозяйство иранцев – и ранее всех ариев – в то время (как и племен «степной бронзы», по данным археологии) на самом деле было пастушеским или скотоводческо-земледельческим с преобладанием скотоводства, а Младшая Авеста свидетельствует о возросшей роли земледелия и рисует черты оседло-земледельческого общества. Причем в большей части упоминаемых областей, по археологическим данным, в первой половине – середине I тысячелетия до н.э. существовали оседлые земледельческие центры.