Матвей сидит, красный от удовольствия.
– Надо съездить к его жене в больницу, – говорю я. – Раз уж мы здесь.
– Разумеется, – великодушно соглашается он, демонстрируя мне бумажку, оставленную информатором. – Проспект Солидарности, четыре.
Мы едем на такси в Александровскую больницу. Долго пытаемся найти нужный корпус. Наконец мы сидим в коридоре в продавленных креслах.
Жена Мирзоева выходит к нам сама. Она бледная, растрепанная, с заплаканными глазами. У нее синяки на сгибе руки и следы от капельниц на тыльной стороне ладони.
Кажется, она рада нашему приходу. Ей нужно с кем-то поговорить, ей важно слышать, что дело об убийстве ее мужа интересует других людей. Она не просит показать наши документы.
– Врагов не было, что вы, – слабо говорит она. – Он был такой человек… Студенты, друзья, соседи, к нему все шли за помощью…
– Скажите, среди ваших знакомых есть Митя?
– Митя? Это значит Дима?
– Нет. Ваш муж называл его Митя.
Она качает головой.
– Нет, Мити нет. У Гриши на кафедре есть Дмитрий Алексеевич. Гриша его называет Дмитрием… называл… – она всхлипывает – Ох, Гриша, что же ты наделал? Зачем ты ушел? – и начинает тихо плакать. – И знаете, он как чувствовал, в Омск съездил, словно прощался…
– В Омск. – неожиданно для самой себя громко говорю я. – Опять этот Омск!
Жена Мирзоева поднимает на меня заплаканные глаза.
– Что вы сказали?
– Когда он последний раз был в Омске?
– Года два назад, в 2013-ом… Летом… – она достает из больничного халата носовой платок. Промокает глаза, высмаркивается. – На рыбалку ездил… Но грустный вернулся, как чувствовал, что со всеми попрощался…
– Может, с ним там что-то случилось? Он ничего не рассказывал?
– В Омске? – она непонимающе смотрит на меня. – А что там могло случиться?
– Мы проверяем все версии, – важно поясняет Матвей, бросая на меня негодующий взгляд.
– Вы знаете, – она вдруг оживляется. – У Гриши записная книжка есть. Я ее полиции показывала, они все последние месяцы просмотрели, но ничего не нашли. Может, вам пригодится? Но я ее вам не отдам, можете здесь посмотреть.
Она достает из кармана кожаный прямоугольник с картинкой на обложке. Жена Мирзоева гладит книжку, протягивает ее мне.
Книжка заполнена вяло. По одной записи на один-два дня. Да и правду сказать – кому сейчас нужны записные книжки? Кажется, хозяин этой даже и не знает, что с ней делать.
Я вижу рецепт самодельного вина, телефон шиномонтажа, затем начатую, но не законченную таблицу футбольных матчей, тему курсовой студентки Нины Ольмерт, время заседания кафедры – записи из вежливости расползаются на целую страницу, и я листаю быстро. Я неуклонно двигаюсь к началу. Жена Мирзоева заглядывает мне через плечо.
– Да это уже прошлый год, – говорит она. – Там ничего нет. Я все до дыр просмотрела…
– Спасибо вам за помощь, примите наши соболезнования, – Матвей встает.
Я быстро переворачиваю листы – напоминание о дне рождения, адрес сайта «gidonline.ru», денежные подсчеты, стоимость кирпича, женский профиль, адрес санатория в Крыму, выписка из поправки в Уголовный кодекс, телефон нотариуса; осталось совсем немного – я уже в августе 2013 года.
Все, книжка закончилась, вернее, началась: передо мной первая страница.
Я еще не успеваю на нее взглянуть, как меня окатывает ледяная волна догадки. Словно во сне, так и не прочитав первую страницу, я закрываю книжку и смотрю на обложку.
На ней изображено здание, похожее на трамплин. Внизу нарядная надпись: «Омск. 1716 – 2016» и ниже, маленькими буквами: «Омский музыкальный театр».
Он купил книжку в тот самый приезд.
Но зачем?
Может, ему ее подарили? Но он приехал к друзьям, кто из них будет дарить такую ерунду? Он же не мелкий районный чиновник, для которых и навыпускали этих сувениров к трехсотлетию Омска – друзьям такое не дарят. Нет, Мирзоев сам пришел в книжный магазин и купил. Либо взял у кого-то из знакомых.
Взял специально.
Чтобы что-то записать.
А потом собраться с мыслями и продолжить записи.
Я медленно открываю книжку на первой странице. Я вижу шестизначный телефон, затем расписание маршрутки. Зарисовка поплавка и крючка.
И выше – самые первые слова, которыми он и начал свою новую записную книжку. Запись, ради которой эта ненужная книжка и была приобретена.
Это пять фамилий. Четыре из них – зачеркнуты.
«Кагарлицкий» – написано синим, зачеркнуто синим.
«Протасов» – написано синим, зачеркнуто синим.
«Арцыбашев» – написано синим, зачеркнуто черным.
«Фоменко» – написано синим, не зачеркнуто. Рядом несколько знаков вопроса, написанных черным.
«Иванов» – написано черным, зачеркнуто черным.
– Кто эти люди? Вы их знаете? – я протягиваю ей книжку.
Она смотрит, наморщив лоб.
– Я знаю только Арцыбашева. Но он погиб. Полтора года назад он сгорел. Это несчастный случай. Гриша очень переживал. Они когда-то были лучшими друзьями, но потом как-то разошлись… Но общались…
– Арцыбашев ведь вам звонил незадолго до смерти?
– Откуда вы знаете? – но сил на вопросы у нее нет, и она сразу соглашается. – Да, звонил. И Гриша ему звонил, в начале декабря. Гришу потом об этом допрашивали.
– Вы не слышали, о чем они говорили?
– Нет, не слышала… Хотя… Да нет, это вряд ли важно.
– Нам все важно, – говорю я.
– Да Гриша в том разговоре Горького процитировал. А он, вообще-то, литературу не знал. Читать не любил. Поэтому я удивилась. Запомнила это.
– А что он процитировал?
– Ну, про мальчика. Он, правда, не точно сказал, но по смыслу – так.
– Что про мальчика, Марина Станиславовна?
– Ну, что был ли мальчик-то. Точнее, он сказал: мальчик-то был. Он прямо стал кричать Арцыбашеву: был мальчик-то! Ведь там еще мальчик был!
Глава 22
Охранник «Подмосковных вечеров» вяло машет рукой. Шлагбаум начинает подниматься. Раннее утро, обитатели поселка еще видят сны. А может, уже и не видят: где-то неподалеку надрывается собака.
Я тоже сонная и злая.
Алексей Григорьевич Фоменко лично позвонил мне, когда я была в Петербурге и шла с сумкой к Московскому вокзалу.
Его голос показался мне очень спокойным, трезвым и рассудительным. Он сказал, что нам надо встретиться и что меня в Москве на вокзале будет ждать его машина.
Наверное, Матвей уже доложил о моей находке. Отчитался, так сказать, за истраченные деньги. Сам же этот странный детектив остался в Питере еще на день. Выклянчил у Демичева штуку баксов на карточку и отправился в поход по ночным клубам.
Ворота разъезжаются.
Я сразу понимаю, что приехала не вовремя. Перед домом стоят две машины – одна из них полицейская. Садовник, зло бормоча себе под нос, закапывает какие-то ямы, горничная в белом фартучке сидит на скамейке, обхватив голову. Белобрысый охранник успокаивает огромную кавказскую овчарку, рвущуюся с цепи. Она уже охрипла от лая. Другой охранник – узкоглазый – невозмутимо лежит на траве лицом вверх. Глаза его закрыты.
В сопровождении горничной я иду по коридору. Некоторые двери распахнуты, видно, что все в доме вверх дном. У комодов вырваны ящики, на полу валяется постельное белье. В конце коридора собрались сразу несколько полицейских. Они что-то рассматривают, негромко переговариваясь.
У дверей в рыцарский зал – еще один человек, в гражданском, видимо, следователь. После небольшого препирательства и проверки моего паспорта он разрешает нам войти.
Здесь тоже все разгромлено. Книги лежат по креслам и диванам, латы валяются на полу. Фоменко в спортивном костюме стоит посреди комнаты, растерянный и жалкий. Демичев в джинсах и футболке сидит на диване.
Увидев меня, Фоменко оживает. Он убирает несколько томов, освобождая кресло. Я сажусь, он опускается на диван напротив меня.
– Вот, полицейские приехали с обыском! – говорит Фоменко. – В пять утра. Почему так рано, Сережа?
Демичев пожимает плечами.
– Человек, который не выспался, лишен воли, – объясняю я. – Он плохо себя контролирует.
– А, да… – Фоменко кивает головой. – Шесть признаков сектанта… Помню… Вот только ошиблись, голубчики. Мы и не спали. Мы в карты играли.
– Изучили все сливы воды, – шепотом сообщает горничная. – Даже в септик залезли! Ищут кровь… За домом все перекопано.
– Они думают, что я ее закопал в саду? – спрашивает Фоменко.
– Алексей Григорьевич, вы же знаете, что муж – всегда главный подозреваемый, – говорит Демичев..
– То есть я, как этот, про которого в газетах писали, жену убил, на куски разрезал? В холодильниках смотрели… Что они искали в холодильниках?
– Это их работа.
Фоменко некоторое время молчит, играя желваками. Потом поворачивается ко мне.
– Хотите кофе?
Я киваю, он говорит горничной: «Завтрак принеси. Они же не будут против?». Она выходит.
– Значит, по поводу Алины нет новостей? – спрашиваю я Демичева.
– Полиция говорит, что камеры засекли ее машину на въезде в Москву. На следующий день после ее исчезновения. Она въезжала по Ленинградке. Может, и правда, решила вам отомстить? Разыграла все это, а, Алексей Григорьевич?
– Я уже ничему не удивлюсь, – Фоменко поворачивается ко мне. – Матвей сказал, что вам что-то удалось выяснить в Петербурге.
Я молчу, собираясь с мыслями.
– Вы говорили, что не было никакой связи между Арцыбашевым и вами…
– Не было, – подтверждает он.
– Но я ее нашла. Два года назад ваши фамилии были записаны друг за другом в книжке убитого Мирзоева.
Он судорожно дергает головой.
– Не густо.
– Да.
Я достаю из холщовой сумки листок, куда в точности скопировала запись.
– Алексей Григорьевич, посмотрите внимательно. Вам знакомы эти фамилии? Вы видите какую-нибудь связь между ними?
Он берет с журнального столика очки, надевает их. Подносит листок к глазам.
Демичев садится поближе к нему, тоже всматривается.