На неё набросился мужчина, уволок в недостроенный дом. Бил, когда она пыталась звать на помощь и вырываться. По лицу или кулаком в живот. Было больно. Но страшно ‒ ещё сильнее.
Следующее его действие заказчица так и сумела определить словом, назвать вслух. Не могла связать со своей дочерью. Не хотела.
А после всего он стал её душить.
Пока она не умерла.
Да, дочка жива. Да, цела и невредима. Но глядя на неё, слушая её, нельзя не поверить, что она действительно пережила всё то, о чём упоминала. И мать пережила. Сейчас снова. Пока рассказывала, пока представляла своего ребёнка. И в том же шоке какое-то время сама не могла говорить.
‒ Подобное уже происходило. С другими детьми, ‒ вступил Арман. ‒ Вечером исчезали, всю ночь где-то пропадали, а утром их находили. Не в себе. Было несколько случаев. Лет так в течение тридцати. Изредка. И говорят, некоторые так и не оправились окончательно.
Идиот. Слишком многословно. С ненужными подробностями, которые только для эмоций, а не по делу.
‒ Чужие воспоминая, ‒ задумчиво произнёс Ши, глядя в пол.
‒ Много лет назад там действительно нашли тело девочки, ‒ добавил демон, и Ши сделал новый короткий вывод, наполовину утверждение, наполовину вопрос:
‒ Призрак.
‒ Скорее всего, ‒ согласился Арман и снова пустился в пространные комментарии и объяснения. Непонятно для кого. Для себя? Для заказчицы? Старался показать, какой он преданный и компетентный. ‒ Остаточная сущность. Нападает на детей и заставляет их пережить то, что когда-то пережила сама. Мысленно пережить.
‒ Нападает? ‒ повторил Ши с ясно прозвучавшей неприязнью, и Арман тут же напрягся:
‒ Ты о чём?
‒ Не важно, ‒ пробормотал Ши и спросил: ‒ Сколько ей было?
‒ Вроде восемь. Или чуть больше, ‒ нехотя откликнулся демон. ‒ Какая разница?
Может и никакой.
Неприкаянная душа. Одновременно не находящая себе места и крепко привязанная к нему. Всего восемь лет жизни и целых тридцать нежизни. Одиночество. Груз ужасных воспоминаний, который ни с кем не разделить. Тяжёлый камень на хрупкой шее, не позволяющий взлететь.
Ши вскинул голову, посмотрел на заказчицу.
‒ Вы хотите, чтобы я убил маленькую девочку?
Красивое лицо исказилось. Словно он не спросил, а ударил. Хлестнул с размаха, безжалостно и резко. Женщина дёрнулась и воскликнула громко, почти закричала:
‒ Она уже мертва! Дух! Чудовище! Ты бы видел, что она сотворила с моей дочерью. За что? Почему моя девочка должна была пережить такое? ‒ а потом метнулась к Арману, с тем же негодованием, злостью и исступлением: ‒ Ты же уверял, он всё сможет, всё сделает!
‒ Я сделаю, ‒ спокойно подтвердил Ши, прикрыл глаза, на мгновенье, словно в воду, окунаясь в воцарившуюся растерянную тишину. Но тут же вынырнул, развернулся к окну, хотя и не глядя знал. ‒ Уже стемнело. Покажите, где этот дом.
Старая часть парка, заброшенное строительство. Возможно, его и забросили именно из-за того, что здесь случилось. Трудно представить, для чего здесь вообще могло понадобиться здание. На отшибе, среди частых высоких деревьев. Или они успели так вырасти за последние тридцать лет.
Скелет дома, как оказалось, созданный только для того, чтобы хранить в себе ужасную тайну. Но внешне он совсем не выглядел зловещим. Спрятался от посторонних глаз и спал, сном тихим, мирным. Ночью. А днём, наверняка, притягивал любителей полазать, поиграть в прятки.
«Я иду искать».
Насколько было бы проще, если бы там обитал призрак убийцы. Но вряд ли.
Дверей нет. Ничего лишнего нет. Только бетонный остов. Набор замкнутых пространств разных размеров, соединённых лестницами, переходами и проёмами, наполненная безмолвным сумраком. Но Ши прекрасно ориентируется в темноте.
Прочёсывать каждый уголок бесполезно. Даже подниматься не стал, остался на первом этаже, выбрал помещение попросторней. Без окон. Но зато две двери, в противоположных стенах. Уселся на пол, скрестив согнутые в коленях ноги. Закрыл глаза.
Теперь только ждать. Если она сама решит показаться. Но очень сомнительно. Выйдет ли к незнакомому взрослому человеку? Мужчине. Разве отомстить захочет.
Почувствовал ещё издалека. Повеяло не инфернальным опустошающим холодом, прозвучало не тихим тоскливым плачем. Другим. Будто и правда играла в прятки, договаривала последние слова считалки. Приближалась неуверенно: и интересно, и страшно.
Остановилась в нескольких шагах, рассматривала. Ши ощущал её взгляд. От такого не спрячешься ни за чёлкой, ни даже за плотно сомкнутыми веками. Потому и не торопился поднимать голову.
‒ Ты ко мне пришёл? ‒ голос хрупкий, совсем детский, с нотками настороженного любопытства.
‒ Да, ‒ наконец-то глянул прямо.
Невысокая, худенькая. Лет действительно восемь, или девять, вряд ли больше. Волосы коротко подстрижены, но не под мальчика, закрывают уши. Светлая кофточка, поверх сарафан на завязках. Бантики над плечами, словно два присевших отдохнуть мотылька. Расправили округлые крылышки. Но взлететь всё равно не помогут.
И не скажешь, что призрак, что дух без тела. Слишком материальная. Научилась за тридцать лет. Только бледность болезненная и глаза выдают. Радужка чересчур блёклая, почти бесцветная. Словно прозрачные стёклышки, но без бликов, без отражений. Пустота за ними, нежизнь. Но сразу не заметишь, не обратишь внимания. Потому дети и не пугаются, доверчиво принимают предложенную дружбу, идут следом.
‒ Я тебя не звала.
‒ Я сам. Тебе же плохо одной.
Как раз его голосом такие слова и произносить. Вот уж кого нормальный ребёнок быстрее напугается. Ему только с призраками и общаться.
‒ Неа, не плохо. Скучно просто. Всё одно и то же, одно и то же. Я хотела уйти, а далеко не получается. Ты знаешь, почему?
Предполагал. Кого-то жизнь крепко держит, вопреки всему. Кого-то смерть.
‒ Расскажи, что с тобой случилось.
‒ А ты не испугаешься? ‒ спросила, и у самой страх в голосе. Знала, видела, что с её новыми подружками случалось.
‒ Даже если испугаюсь. Не переживай. Справлюсь.
Поджала губы, задумалась. На лице сомнения. Даже призраки могут чувства выражать.
Сделала шажок, малюсенький совсем, нерешительный, руку приподняла, вытянула перед собой и сразу опять опустила. Но потом всё-таки подошла поближе, чтобы дотянуться, положила ладонь Ши на макушку.
Сначала ничего. Даже прикосновения не ощутил, просто холод. Расползся, погнал мурашки. А потом ‒ как накрыло. И непонятно кто стал кем. Да и не важно. Она им или он ею. Видел её глазами, чувствовал её телом, переживал её эмоциями.
…
Шею сдавило, и стал задыхаться, тьма надвинулась, навалилась непомерной тяжестью и… вытолкнула в реальность.
Осознал, что пытается оторвать от своего горла несуществующие чужие руки. Дышал глубоко и жадно. И надышаться не мог. И сердце, как бешеное, било по рёбрам. Наверное, впервые за всю жизнь столь явственно заявив, что оно есть и дальше так не может. И каждый его удар отдавался во всём теле, выходил с дрожью.
Ну и как оно, умирать?
Долго не видел ничего, кроме мелькания ярких пятен. Но постепенно в глазах прояснилось.
Девочка сидела перед ним. На корточках. И плакала, пряча лицо в ладонях.
‒ Ты что? Не бойся. ‒ Ши слышал, как собственный голос прерывался от судорожного дыхания. ‒ Со мной всё в порядке.
Она выглянула из-за ладоней, посмотрела одновременно недоверчиво и с надеждой.
‒ Ты это нарочно говоришь? Чтобы меня успокоить.
‒ Нет. Правда.
Он справится. Точно справится. Но если его, давно привыкшего к насилию, жестокости, боли, настолько сильно шибануло, что говорить про детей. Не удивительно, когда их находят почти невменяемых. Им нельзя такое переживать. Никому нельзя. Никогда никому.
‒ Зачем тебе другие дети?
Девочка виновато потупилась, шмыгнула носом. Разве она мертва? Обычный ребёнок.
‒ Я терплю, терплю. Сколько могу. А они там бегают и смеются. Вместе. А я тут. Я тоже хочу. С кем-нибудь. Поиграть. Просто поиграть. Честно. А оно само получается. Я не нарочно, не нарочно, не нарочно.
Да, конечно. Она не виновата. Ни в чём не виновата. И зла никому не желает, и мстить не собирается. Но когда-нибудь снова не утерпит. Не нарочно.
‒ Ты должен меня убить?
Догадалась? Почувствовала? Или, может, и ей достались его мысли.
‒ Да.
‒ Как?
‒ У меня есть кинжалы. Специальные.
‒ Покажи.
И глаза распахнула широко, и рот остался чуть приоткрытым.
Ей действительно интересно. Только интересно.
Наклонила голову набок, наблюдала, как Ши доставал кинжалы. Протянула руку.
‒ Дай.
Разве она удержит? Призрак же, не справится с реальной вещью.
Удержала. Взяла один, стиснула рукоятку в ладони.
Это он идиот. Сплав же специальный. И заговор. Если для призраков смертелен, значит, и материален.
Она отошла на несколько шагов, вскинула руку повыше, словно представляла себя воительницей, а в руке ‒ меч.
‒ А как ты им убиваешь?
‒ Вот так. ‒ Приложил второй кинжал к собственному горлу, плашмя. Кончик указывал на нужное место. Лицо каменное, целиком каменный. И как только двигать удаётся, руками, языком. ‒ Режу или просто втыкаю.
‒ Вот так? ‒ повторила девочка.
Всё повторила. Слова. Движения. Но не просто обозначила.
‒ Стой!
Кинжал проткнул горло, а потом резко ушёл вниз. Словно перерезал верёвку, обвивающую шею.
‒ Тебе не надо. Я сама. Мне всё равно не больно. ‒ Крови нет, ничего ужасного нет. Только с каждой секундой она теряет материальность, становится всё прозрачней и призрачней. Фигурка тает, и голос тает. Звучит тише и тише. ‒ Я знаю, что не живая. Больше не хочу здесь оставаться. И другим больно делать больше не хочу. И тебе.
Кинжал упал, звякнул о пол. Наверное, тысячу раз слышанный звук. Оттолкнувшийся эхом от стен и бесследно проглоченный последним облачком инфернального тумана.
Куб пространства, заключённый в бетон. Два кинжала. Один в руке, другой ‒ в нескольких шагах от Ши. Он. И всё. Больше ничего и никого.