Она действительно хочет спать. Жутко хочет спать. Но происходящее ‒ это уже как сон. Чуть отступивший перед рассудительными скептическими фразами:
‒ И что? Так лучше?
Но Кира не стала открывать глаза.
‒ Только не говори, будто ты совсем ничего не чувствуешь.
Он и не сказал.
Он на подобные вопросы не отвечает. Может, именно потому, что чувствует. Чувствует-чувствует. Оттого и не произносит сухое и отрезвляющее: «Ну всё. Время вышло». А он точно на такое способен.
Уже почти заснула, но тут Киру опять выдернули из сна. И опять слова.
‒ Вит идёт.
Такие не проигнорируешь.
‒ Разбегаемся? ‒ спросила. ‒ А то его удар хватит.
‒ Как хочешь.
Кира улыбнулась, отстранилась.
Ладно, не станет она никого компрометировать. Но напоследок не удержалась, снова придвинулась, торопливо поцеловала. В губы? Да нет, конечно. В кончик носа. И всё улыбалась, улыбалась, улыбалась. В мыслях, точно. А когда развернулась спиной и отходила от кровати, произнесла, вроде бы между прочим:
‒ Знаешь? Если тебя тоже надо пожалеть… ты говори. Не стесняйся.
Вит заявился с огромным пакетом, недовольно бубнил под нос:
‒ Ну знаете. Это ж не магазин, это ж ад какой-то. Прикинулся дедом, попросил продавщицу помочь. Она меня задолбала своим: «Есть такое, такое и такое. На выбор. Это лучше для этого, это для этого. Что вам больше подходит?»
Малыш словно почувствовал, что ждать больше не придётся. Надо ‒ так накормят, переоденут. Закряхтел, заворочался, а потом и захныкал, требуя внимания.
Вит хмыкнул, имея ввиду примерно следующее: «Ну вот! Началось!»
‒ А вы так и не узнали, кто он? Мальчик. Девочка.
Кира отрицательно мотнула головой. Но, видимо, сейчас и узнают. Развернула одеяло, расстегнула кнопочки на штанинах комбинезона.
‒ Так и думал. Пацан.
Малыш по-прежнему хныкал, вертел головой. Трикотажная шапочка сползла, открыв белые прядки, тёмные глазёнки сердито поблёскивали слезами.
‒ По-моему, все вопросы отпадают, ‒ иронично изрёк Вит, но ни на кого конкретно оглядываться не стал.
Кира переодела малыша, удивляясь тому, что получается у неё вполне умело, не будто в первый раз. Наверное, всё-таки приходилось когда-то. Потом она занялась смесью: развела, подогрела. Покормила, надеялась, что ребёнок после еды опять уснёт. Тогда и она наконец-то ляжет спать. Уже голова кружится от недосыпа и усталости.
Малыш поел, торопливо и жадно высасывая смесь из бутылочки, потом какое-то время лежал спокойно, смотрел на Киру, тянул руки, пытаясь дотронуться. Кира осторожно перебирала белые волосики на его виске и едва не отключилась. Но ребёнок опять захныкал, заворочался, а потом разревелся в голос. И никак, никак не хотел успокаиваться.
Ничего не помогало. Ни новая порция смеси ‒ есть малыш не стал. Ни переодевание ‒ смысл переодевать из чистое в чистое.
Если Кира носила его на руках и легонько покачивала, он кричал не так сильно. Иногда даже замолкал на несколько секунд, но потом опять начинал плакать. Будто дразнил. И таращился круглыми тёмными глазёнками.
А говорили, у всех младенцев глаза голубые. У этого почти чёрные. Какие-то неестественно яркие. Невольно притягивают взгляд. И, кажется, один чуть-чуть светлее другого.
Или Кира медленно сходит с ума? От усталости. Мерещится непонятно что.
Сколько километров она уже намотала, шагая из угла в угол по маленькой комнате? И конца краю не ожидается этому пути. Так и будет вечно ходить, туда-сюда, словно маятник в часах. Или пока завод не закончится. А он, похоже, уже на пределе. Ещё чуть-чуть, и Кира сломается.
Ей двадцать. Всего двадцать. В таком возрасте о детях ещё никто не думает. Да и малыш считает её чужой. Отвык, давно забыл. Потому и не хочет засыпать, даже не успокаивается у неё на руках. Плачет, плачет, плачет.
Кажется, она действительно сделала глупость, зациклилась на повторяющихся снах, на мыслях о младенцах. А если рассуждать трезво, зачем ей сейчас ребёнок? Кира не готова, абсолютно не готова. К таким вот вынужденным ночам без сна, к вечной зависимости, полном отказе от собственных желаний. Уже не ей решать, что делать. Потому что будет бесконечное: она обязана, надо, надо, надо!
Споткнулась, со всей силы притиснула малыша к себе. На автомате. На мгновенье остановивший сердце острый приступ страха ‒ уроню!
Она же заснула. На ходу. Разве такое возможно?
«Не могу! Больше не могу! Сейчас лягу, и будь что будет. Пусть он ревёт. Замолчит ведь когда-нибудь. Когда? А эти двое. Что есть они, что нет. Затаились. Делают вид, что ни при чём. Неужели не понимают? Ничего не понимают! Им всё равно».
‒ Кир, ‒ даже не заметила, как Вит подошёл, вскинулась резко, готовая наорать, если тот спросит, отчего малыш плачет, и долго ли это будет продолжаться. ‒ Давай… ‒ Вит замялся, не просто ему произносить: ‒ я… подержу. ‒ Каждое слово отдельно, после задумчивой паузы. Сам не верит в то, что говорит. ‒ А ты ложись.
‒ Правда? ‒ Кира тоже не поверила.
‒ Ну-у-у… ‒ протянул неопределённо, но кивнул.
С радостью отказался бы. Но он слишком человечный, хоть и стопроцентный демон. Не выдержал, глядя, как Кира спит на ходу. У него нет такой силы воли и умения отрешиться от реальности, слепо не замечать происходящее.
Отдала ему малыша. Наверное, ужасно с её стороны, но сразу почувствовала облегчение, словно тяжёлый груз сбросила с плеч. Но даже на стыд и раскаяние сил нет. Кое-как добрела до кровати, не легла, упала, а заснула, скорее всего, ещё во время движения.
***
У Вита чувство нереальности, даже абсурдности происходящего. Будто он… в цирке, например. И его вызвали из зала поучаствовать в клоунаде. Или в фокусе. И в следующую секунду зал взорвётся от смеха, тыча в него пальцами.
Он ходит по комнате, покачивая младенца. Причём, чужого. Мамаша вырубилась. Что-то среднее между сном и потерей сознания. А кое-кто спокойно посиживает на кровати и делает вид, будто происходящее его не касается, и, вообще, он находится в другом измерении, где тихо, спокойно и безлюдно. И это возмущает.
‒ Между прочим, он ‒ твой! ‒ не выдержал Вит. ‒ И не говори, что до сих пор не уверен. ‒ С каждой фразой получалось всё громче и негодующе. ‒ В любом случае, он ‒ твоей девушки. А тут даже не пробуй возражать.
‒ Но… ‒ Ши повернул голову. Не промолчал, ответил и, кажется, всё-таки решил возразить. Вит уже приготовился сердито восклицать дальше, как услышал неожиданное: ‒ Я не умею.
‒ А я умею? Где это видано ‒ демон, баюкающий ребёнка? Обычно демоны убивают детей. ‒ Вит решительно приблизился к кровати. ‒ Держи!
Ши растерялся. Действительно, растерялся. Это читалось даже сквозь неизменно безучастное выражение на лице, делая происходящее ещё более нереальным.
‒ Я… ‒ в голосе тоже звучала растерянность. Она копилась, пожалуй, с того самого момента, как ребёнок появился поблизости, превратился из сомнительных Кириных домыслов в подтверждённую реальность. Чувство, которого оказалось слишком много. Слишком-слишком много. Не справиться даже Ши.
‒ Держи, говорю! ‒ почти выкрикнул Вит, сам не веря в то, что делает.
И Ши согласился ‒ согласился! а! ‒ подставил руки. Хотя движение такое, будто Вит ему не ребёнка передавал, а ужасную шипастую, когтистую, ядовитую тварь. Хотя тварь Ши скорее бы принял.
Да что все эти монстры по сравнению с плачущим младенцем?
Красная сморщенная мордочка, редкие белые волосёнки торчком. Размахивает крошечными лапками, сжатыми в кулачки. И это на руках у странного создания, химеры, профессионального убийцы.
Зрелище за гранью вероятного.
Вит пялился обалдело. Ждал: сейчас случится совсем уж что-то необыкновенное. Или всё растает миражом. Или…
Малыш по-прежнему кричал, ворочался. Видимо, ощущал себя совсем неуютно в твёрдых, безжалостных, привыкших к оружию руках. Ши протянул к нему свободную ладонь. Неизвестно зачем. Может, потрогать, может, даже погладить. А, может, и заткнуть. Но не сделал ничего.
Младенец будто специально дожидался и выцеливал. С рождения у него папашины навыки. Широко взмахнул ручонкой, наткнулся на большую ладонь и ухватился за один из пальцев. Сжал крепко и не собирался отпускать. А Ши не стал его отцеплять.
И тут согласился с чужим раскладом. Наклонил голову, шевельнул губами. Едва заметно и почти беззвучно. Вит не расслышал слов. Потом распрямился, прижался затылком к стене.
Глаза, скорее всего, закрыты. Сейчас привычно отключится от реальности, не обращая внимания на орущего у него на коленях ребёнка. И опять нянчиться придётся Виту. Он же обещал Кире. Хотя он, конечно, демон, ему не обязательно сдерживать обещания. Имеет право подло смыться. Тем более, он не оставил мелкого совсем уж без присмотра. Но…
Ребёнок громко вскрикнул несколько раз, затем перешёл на тихие всхлипы и… затих. Правда, затих. При этом оставаясь живым. С минуту пялился в пространство тёмными глазёнками, потом закрыл их и заснул, судорожно посапывая после долгого плача.
‒ А-а-а… ‒ поражённо выдохнул Вит, захлопнул приоткрывшийся от удивления рот. ‒ А говорил: «не умею». Да у тебя талант. Неожиданный.
Ши высвободил палец из маленького кулачка, осторожно положил малыша на кровать, к самой стене. Тот и не думал просыпаться. Даже посапывать перестал, дышал неслышно и ровно.
‒ Просто ему было больно, ‒ Ши поднялся с кровати. ‒ И я забрал боль.
‒ Ты? То есть… Как это? Ты такое умеешь?
‒ Не знаю. Первый раз получилось.
‒ Погоди. А если я… У меня, тоже сможешь?
Ши остановился в паре шагов от Вита, дёрнул плечом.
‒ Давай попробуем.
Согнул правую руку, сжал пальцы в кулак.
‒ Не-не, ‒ вовремя одумался Вит. ‒ Лучше при случае.
‒ Тогда… я тоже лягу, ‒ сообщил Ши, а до Вита запоздала дошло: если он забрал себе боль мелкого, значит, теперь она с ним, крутит так, что хочется ныть. И ведь не скажешь, если не знать, даже не заподозришь. Внешне кажется, что всё в порядке.