Анастасия усмехнулась:
– Ну, думаю, силой ты меня брать не станешь, это Кораном запрещено… Но, с другой стороны, ты султан, и, думаю, тебе уже доводилось нарушать заповеди, даже не задумываясь над этим.
– Во-первых, – судя по его выражению лица, он откровенно забавлялся, – с султаном следует разговаривать почтительно. Во-вторых, к султану следует обращаться на «вы».
– Ага, а кланяться не надо?
– Ты еще забавнее, чем я предполагал после рассказа Ибрагима.
Ага, Ибрагим. То есть она могла и не стараться выпендриться со своим танцем, ее бы выбрали все равно – султан решил, что пора попробовать подарок от друга.
– А откуда ты знаешь, что написано в Коране? Ты ведь пока не правоверная?
– Я не мусульманка, – Анастасия подчеркнуто опустила слово «пока». – А что тут еще можно читать? Коран есть в каждой комнате, а больше-то и нет ничего.
– Ты любишь читать?
«Ну уж не Коран точно», – хотела ответить Анастасия, но сочла, что лучше промолчать.
– Ибрагим сказал, ты интересуешься знаниями.
А Ибрагиму-то об этом откуда знать?! Человеку, который продержал ее в запертой комнате несколько недель и даже не соизволил ни одной книги принести. Правда, что бы она прочла тогда, не зная ни одной буквы?
Султан смотрел пристально, ожидая ответа, и Анастасия пожала плечами.
– Ты странная, – задумчиво сказал Сулейман. – Женщины так любят рассказывать о себе, а ты больше молчишь… Чего тебе хочется? Вот прямо сейчас?
Домой хочется, к маме. А еще – заплакать. Поэтому она вздернула подбородок и рассмеялась.
– Тебе дали правильное имя, – кивнул султан.
Анастасия удивилась: правильное? Анастасия – воскресшая, возвращенная к жизни… Ах да, он имеет в виду ее здешнее имя. Что же, все хотят, чтобы она веселилась – она будет веселиться.
– Говорят, ты еще и поешь.
Поет. И в гареме несколько раз пела. Только об этом кто сказать мог? Уж точно не Ибрагим – там ей было не до песен.
– Спой.
Что, «Крейсер Аврора», что ли? Черт, и как назло – ни одни слова к песне не вспоминаются целиком… Хотя – какая разница-то? Он все равно не понимает по-русски, так что она может петь что угодно.
И Анастасия запела.
Она пела все подряд – все, что могла вспомнить. «Костер» «Машины времени» – и песню из мультика про мамонтенка, вспомнившийся вдруг «Синенький скромный платочек» (может быть, потому, что цвет шали, которую дал ей глава черных евнухов, был очень красивого синего цвета – такого, как небо над Стамбулом в предночные часы). Песню Яшки-цыгана из «Неуловимых мстителей» – и «Невечернюю» (по крайней мере, что смогла вспомнить), что-то из Высоцкого…
Пела не столько для султана, сколько для себя, доказывая себе самой: жива еще, жива! Пела, не обращая внимания на Сулеймана.
Наконец, связки начали болеть; она сбилась, закашлялась и, наконец, подняла глаза на слушателя, о существовании которого, признаться, забыла.
Сулейман сидел с приоткрытым ртом и был похож сейчас не на надменного, властного правителя мощного и влиятельного государства, а на ребенка, которому так хочется, чтобы ему на ночь рассказали сказку.
А у него красивые глаза…
Мысль подкралась предательски, заставив Анастасию покраснеть – ярко, как могут краснеть только рыжие. Она знала за собой эту особенность и смутилась еще сильнее.
– Это песни твоей страны? – тихо спросил султан.
Она кивнула. Больше всего сейчас хотелось остаться одной, уткнуться носом в подушку и зарыдать.
– Иди.
Она не поняла.
– Что?
– Иди.
К султану не полагалось поворачиваться спиной, и за такое нарушение этикета ее могли даже наказать, но, конечно, об этом она вспомнила уже потом, в «своей» комнате, которую делила с еще двумя десятками девушек.
А сейчас она выскочила из комнаты. Усатая старуха посмотрела неодобрительно, лицо кизляр-агаси осталось бесстрастным.
Улегшись на свою постель – лицом в подушку, как и мечталось, – она собралась было поплакать, но вместо этого уснула.
– Тебе отдали одежду Сулеймана?
Спросонья Анастасия не поняла, чего от нее хотят. Когда она наконец смогла открыть глаза, то на краю ее постели обнаружилась Гюлесен: она трясла Хюррем за руку и задавала один и тот же вопрос:
– Тебе отдали одежду Сулеймана?
– Какую одежду?! Отстань, я спать хочу!
– Если одежду не отдали, – глубокомысленно заявила Гюлесен, – то, стало быть, султану не понравилась ночь, проведенная с тобой. Обычно отдают. Он набивает карманы всяким там… иногда монетами, иногда – какое-то украшение кладут… сласти… – Она мечтательно сглотнула.
– Тебе жрать надо меньше, – зло отозвалась Анастасия. Почему-то вдруг стало обидно, что ей ничего не подарили. Хотя за что? За пение, что ли?
И вообще, что ты делаешь, Стаська, что?! Хотела быть незаметной, не хотела ввязываться, а теперь?
– А почему ты такая расстроенная? – Толстая Гюлесен на высказывание Анастасии почему-то совсем не обиделась, может быть, потому, что считала свое тело совершенным. – Что, у тебя ничего не получилось?
– Дурное дело не хитрое, – отрезала Анастасия и почувствовала, что краснеет. Может, не надо врать, а?
В этот момент в комнату вошел один из евнухов – его имя Анастасия никак не могла запомнить и про себя называла его «неуловимый Джо». Он приблизился с поклонами и, согнувшись почти в три погибели, протянул Анастасии сверток.
Она осторожно развернула – Гюлесен, чтобы лучше видеть, аж на цыпочки встала – и ахнула. На вышитой шелками шали лежало изумрудное ожерелье.
– Какое красивое! Девочки, все видели?! Наша Хюррем от султана подарок получила…
Сбежались «девочки»: кто-то откровенно завидовал, кто-то от души радовался – были и такие, которые радовались даже чужому счастью.
– Это любимый камень Сулеймана!
Кто произнес это вслух – она не поняла, но после этой фразы девушки оживились еще сильнее.
– Да, даже Михримах он в последний раз подарил браслет с рубинами.
– А рубины – любимые камни его отца, султана Селима!
– А все знают, что Сулейман отца недолюбливал!
– Вот Михримах тогда психовала! Делала вид, что радуется, а сама служанку ущипнула!
– Да, как будто та ее за волосы дернула, когда расчесывала!
– А на самом деле – ничего подобного! Все знали, что это из-за браслета!
– Смотрите, а ведь это не одежда! Ожерелье было завернуто в шаль!
– Интересно, что это означает?
Анастасия уже давно сидела на своей кровати, зажимая руками уши, а девушки все продолжали обсуждение.
Но одна фраза, несмотря на то, что она старалась не слушать и не слышать, до ее ушей все же долетела.
– Изумруд укрепляет целомудрие. А ведь все знают, что султан скоро едет на войну…
Концовка фразы утонула в хохоте – здесь, в гареме, «для укрепления целомудрия» имелось куда более действенное средство, чем драгоценные камни: угроза быть зашитой в мешок вместе с камнями и выброшенной в Босфор.
Но об этом Анастасия даже не подумала. В уши билось одно и то же слово: «война». А вернется ли с войны он, тот самый, подаривший это ожерелье и так жизнерадостно хохотавший сегодня над ее попытками огрызаться? Человек с совершенно чуждым ей менталитетом, человек, с которым ее на самом-то деле разделяет пропасть. Человек с веселым смехом и грустными глазами.
Глава 9
Тянулись один за другим долгие дни. За ее спиной перешептывались – она не слышала и не видела. Воспользовалась «прощальным подарком» султана – правом посещать библиотеку, и была удивлена. До сих пор почему-то думала, что ничего, кроме Корана и его многочисленных толкований, тут не встретит.
Изучала турецкий и персидский; Сулейман, по слухам, хорошо знал арабский, сербский, но, как говорится, «нельзя объять необъятное».
Кто-то из девушек хвалился тем, что отправил Сулейману письмо. Одна заплатила килерджи-уста – старуха, отвечающая за «кладовые», выполнявшая, можно сказать, роль экономки, была грамотной и – о, счастье! – падкой на украшения. Правда, девушке эта услуга обошлась в серьги с гранатом и такой же перстень, но она была уверена, что, получив письмо, султан не забудет, от кого оно пришло, а стало быть, ее ждет новая ночь любви и, соответственно, новые подарки.
За другую написал письмо один из евнухнов. Чем расплатилась она – об этом ходили разные сплетни, одна нелепее другой. На его месте Анастасия бы рассердилась, а этот – ходил улыбчивый, довольный. Может, ему хватало этого суррогата счастья, сплетен о том, что он еще способен хоть каким-то образом испытать плотское удовольствие. Впрочем, может, и способен был, этот вопрос Анастасию как-то не интересовал.
Сплетни ей приносила Гюлесен. Сама писем Сулейману не писала – ей после порки не полагалось, зато она всегда знала, кто именно отправил письмо и что в нем было написано.
И каждый раз, рассказывая очередную сплетню, венецианка интересовалась:
– А почему ты не напишешь письма? Хочешь, я договорюсь вместо тебя.
И каждый раз Анастасия отвечала одно и то же:
– Когда сама смогу написать, тогда и напишу. Откуда ты знаешь, насколько слова девушек переврали те, кто писал письма?
Принеся очередную сплетню (в которой рассказывалось, что у того самого евнуха, который писал письма девушкам, отрос член, поэтому он и искал постельных утех, а теперь об этом прознал кизляр-агаси и евнуху снова будут все «отрезать под корень»), Гюлесен снова сказала:
– Могла бы и ты написать. Шаль бы отдала килерджи-уста – так она тебе не одно, пять писем написала бы!
– Не могу, шаль – это подарок султана.
– Султан вернется, и если выберет тебя снова – у тебя опять будет целая куча подарков! А вот не напишешь письма – султан о тебе и не вспомнит.
Настроение у Анастасии было не ахти – и низ живота болел (по вполне физиологическим причинам), и злилась на себя за то, что сегодня ночью опять видела во сне Сулеймана, и в этом сне он вел себя куда смелее, чем тогда, во время их единственной встречи, и, главное, ей во сне эта его смелость нравилась. Поэтому глупые причитания Гюлесен вывели ее из себя достаточно основательно. Она отрезала: