– Я благодарю вас и надеюсь, что Великий Султан вознаградит вас за помощь как полагается.
Лекарь поклонился и, пятясь, вышел из комнаты.
Глава 15
Яд? Ерунда. Она просто расклеилась. Надо взять себя в руки. А то она прожила «здесь и сейчас» уже почти пять лет – а что она знает о том, что творится вокруг? Да ничего! Если бы ей удалось вернуться назад, домой, в свое время, и рассказать о том, что с ней произошло, – что бы она отвечала на расспросы? «Не знаю», «не видела», «не имею представления». Пять лет, почти пять лет она тут, а что – разве она знает, что творится хотя бы в стране? До того, как выдала замуж Гюлесен, знала только то, что творится в гареме, а теперь – и это через раз. А вот какую государственную политику проводит ее муж? С кем намечается война, а с кем дружба – разве об этом она задумывалась? Жила какими-то своими интересами, предел мечтаний – выдать замуж Хатидже-султан…
А ведь кто-то, помнится, порицал ту, настоящую, Роксолану за то, что она ничего не сделала для своей Родины… А сама-то ты? Имея в разы больше информации – даже при всем твоем наплевательском отношении к истории?
Да, она могла бы повлиять… и на будущее – в том числе. Могла бы. Только – как?
К примеру… Ну, к примеру…
Для начала нужно знать, чего ты хочешь добиться, милочка. Чтобы не было русско-турецкой войны? Заставить турок «побрататься» с Русью? Ага, как в старинной – то есть на сегодняшний день еще не сочиненной – песне «Русский с китайцем братья навек». Турки сами и не промышляют набегами на славянские земли, вместо них это делают татары, Турция «завязана» с Венгрией… Угу, надо пойти и сказать мужу: «Любимый, воевать с венграми – это нехорошо!» – так, что ли? Даже если Сулейман прекратит сейчас все войны – долго ли он продержится на троне? Кому нужен султан, который не занимается «упрочением» положения своей империи?
Тогда что? Просчитать наперед? А ты в состоянии – просчитать? Может быть, твоя мать и смогла бы, а так…
А впрочем, с чего начинать – она все же знала.
– Я могу поговорить с тем человеком, который спас меня?
Муж удивился:
– Я уже вознаградил его, сделал корбачи-баши.
«Распределитель похлебки» – главный человек в орте, это, безусловно, высокая должность. Султан высоко ценит жизнь своей жены, если сразу произвел простого янычара в корбачи-баши. Знать бы еще, что этот самый «простой янычар» делал под ее окнами.
– Я должна поговорить с ним.
Над переносицей мужа образовалась горизонтальная морщина. Недоволен.
Еще бы: он ради жены в последнее время и так сделал очень много такого, что вызвало недовольство всех его приближенных. Да что там приближенных – узнав о роспуске гарема, возроптал даже народ: султан рушит все устои!
А все же – распустил; придумал и осуществил, видимо просто поняв, чем был вызван ее визит во время встречи с послом, привезшим в качестве щедрого дара молодых невольниц.
Но еще и встреча с посторонним мужчиной…
– Он ведь спас мне жизнь. И я тоже хотела бы поблагодарить его.
А заодно и разузнать кое о чем. Только вот об этом уже мужу знать вовсе не обязательно.
Янычарский ага со странным титулом (теперь понятно, откуда взялось это самое «курбаши» – все очень просто: атаман – это тот, кто имеет право делить похлебку) оказался совершенно неожиданно русоволос и сероглаз. Нет, среди турок тоже было довольно много голубоглазых – по крайней мере, среди турчанок, которых в гарем продали их собственные родители. Но эта голубизна, а вернее – почти синева отличалась густотой и непроницаемостью; стоящий же перед ней сейчас парень был сероглаз… по-русски, что ли. Ее охватило смятение. Сердце билось не в груди – в горле: вот-вот выпрыгнет! Человек с родной земли… Казалось бы – какая разница, ведь все равно между ними пропасть: он родился в шестнадцатом веке, она – в конце двадцатого, а вот на тебе! Он для нее свой, все равно – свой, несмотря на целую временную пропасть.
– Как тебя зовут? – поинтересовалась Хюррем по-русски и на всякий случай переспросила по-украински: – Як тэбэ зваты?
Изо всех сил старалась справиться с собой, соблюсти нейтральный тон, а голос все равно дрогнул.
Парень поднял на нее изумленные глаза и залился краской.
– Хасаном, моя госпожа. Теперь – Хасаном. А раньше…
Она загадала: если он сейчас скажет, что его звали… ну, пускай будет Иван или Василий, – то все у нее получится. Весь тот план, который еще не созрел в ее голове даже на десять процентов.
– Я не помню, – шепотом сказал янычар Хасан. – Меня… Я попал сюда совсем маленьким. Язык не забыл… почти – у нас много таких, как я.
Много. А вернее – почти все: янычарский корпус «пополнялся» детьми с Балкан, греками и – в первую очередь – славянами. Кого-то захватывали в плен, кого-то забирали в качестве «дани».
Ну, вот тебе и первая возможность: заставь своего мужа отказаться от пополнения корпуса янычар! Или – пускай берут только в тех регионах, которые платят дань?
А разве так честно? Что, болгары и греки хуже русских и украинцев?
Да, но Болгария и Греция – не твоя Родина…
А тебе от этого легче станет, что ли?
Думай, дуреха, думай!
Ах ты, Господи! Ведь человек ждет, на коленях стоит, а она…
– Поднимись, – жестко сказала она по-турецки. – Хочешь служить мне?
Вопрос вырвался сам, и только потом она задумалась: а что, собственно, она сказала? Что она знала об этом человеке кроме того, что славянин и что именно он подхватил ее, когда она грохнулась с балкона, при этом наверняка что-то повредив и себе? Просто почувствовала, что ему можно доверять, но вот насколько она развита, ее интуиция, не основанная, по сути, ни на чем?
Да и как – служить? Если ни одного мужчину сюда впускать не положено.
Не положено, а ведь впустили же! Ради нее впустили. Стало быть…
– Мне нужен свой человек там, на воле…
Вырвалось. Потом прикусила язык, а было уже поздно: слово вылетело. «На воле…» Стало быть, тут для нее тюрьма, что ли? Мужу донесут…
Да нет, не донесут, в этих словах ни для кого ничего предосудительного нет. Но Сулейману было бы обидно, услышь он такое.
– Мне нужны глаза и уши. Я…
Слишком долго не имела представления о том, что творится вокруг. Но этого Хасану тоже не объяснишь. Он – мусульманин, воспитанный в мусульманских традициях, а если что и помнит из своего детства, так женщины и на Руси тогда не слишком-то много прав имели. И вообще, пожалуй, надо меньше говорить. А то похоже, будто она оправдывается.
– Я знаю, Великий Султан назначил тебя корбачи-баши. Это большая должность. В твоем подчинении сейчас, я полагаю, порядка двухсот человек?
Он кивнул, явно удивленный тем, что «султанша» в курсе. Ага, спасибо маме, об этом она помнила.
– Триста сорок.
– Если ты согласишься служить мне, под твоей рукой будет меньше. Скажем, двадцать. Но зато те, кого ты отберешь сам.
Он снова бухнулся на колени.
– Светлейшая госпожа!
Она зло усмехнулась.
– Я же уже сказала: поднимись. Если ты согласишься служить мне, у меня будет только одно условие: никогда не ползать передо мной на коленях. Ты ведь человек, а не уж!
Неожиданно глаза его стали большими, как блюдца.
Она не поняла причины удивления, а он, поднимаясь с коленей, пояснил свое удивление:
– Вспомнил! Я вспомнил! Уж!
– Что – уж?
Ей почему-то стало смешно. Рот сам собой растянулся до ушей.
Янычар мялся.
– Говори.
– Вспомнил, что, когда был малой – мы с мальчишками с крутогора ужа запускали. За хвост раскручивали и запускали. Но вы не бойтесь, он не убился! Он в речку упал!
А Хасан-то, похоже, совсем мальчишка. Едва ли старше ее самой.
– Сколько тебе лет, Хасан?
– Двадцать два!
И – гордо выпяченная грудь. Нет, все же постарше будет, ей вроде как двадцать.
– Будешь служить мне, Хасан?
Ответ прочла в глазах. Для нее – уроженки примерно тех же мест, откуда был и он сам, – сделает все, что она повелит. А уж если попросит…
– Не бойся, султан позволит.
А может, прежде чем разбрасываться такими заявлениями, следовало бы и в самом деле сперва поговорить с мужем?
Хотя Хасан, похоже, готов служить, даже если Сулейман не даст своего соизволения. Что же, она для него – наделенная властью соплеменница, которая может сделать хоть что-то, чтобы изменить судьбу других детей, которых, как и Хасана в свое время, ждет разлука с родными ради того, чтобы самая верная, самая отчаянная часть султанского войска получила новых бойцов.
– Подберешь для начала десятерых. Самых…
Ага, конечно, хотелось бы сказать: «самых умных», «самых смелых», «самых лучших воинов», но…
– Тех, кому ты сможешь довериться полностью. Как себе самому. Есть такие?
– Есть, пресветлая госпожа.
– Ступай. Я поговорю с мужем, и он вызовет тебя к себе.
Сулеймана, к ее удивлению, даже уговаривать не пришлось.
– Разумное решение, – одобрил он. – Если я прошу у тебя совета, я хочу быть уверенным в том, что ты понимаешь, что именно советуешь мне.
Тогда бы почему ему самому не рассказывать ей все?
Хлесткое замечание вертелось на языке, но Хюррем проглотила его и тут же порадовалась: поняла. Если все новости она будет узнавать лишь в мужнином пересказе – стало быть, будет глядеть на события именно его глазами. А ему нужно другое мнение.
А ведь она недооценивала его! До сих пор, зная, как ей казалось, как облупленного, даже предположить не могла, что он настолько предусмотрителен.
К тому же лишний источник информации – это тоже всегда только дополнительный плюс.
Она от души чмокнула мужа в щеку.
Он грустно усмехнулся:
– После болезни ты целуешь меня в первый раз.
Не может быть! Хотя…
– Это потому, что ты до сих пор не выполнил мою просьбу! – отшутилась она. – А обещал, что выполнишь!
– Замужество Хатидже? – Он и впрямь понимал ее с полуслова. – Только скажи, когда у тебя будут силы присутствовать на празднике, и он немедленно состоится.