Впрочем, в очередной раз выяснилось, что она плохо знает своего мужа.
– Если я пообещал, значит, свое слово сдержал, – надменно бросил он ей в ответ на ее робкий вопрос; видно было, что он обижен.
– Да, у нас… на моей… там, где я родилась, говорят так: «Не давши слова – крепись, а давши – держись».
Они замолчали; Сулейман явно думал о чем-то другом.
– Послушай, мне Хасан рассказал о мятеже…
– Каком? – спросила она и тут же прикусила язык; ляпнула не подумав – а получилось, будто хотела скрыть. Ведь и так понятно, о каком именно. – Но ведь мятежа не случилось.
– Не случилось. Благодаря тебе, любовь моя, и твоему Хасану.
– Ну, больше все-таки благодаря Хасану. – Она потерлась щекой о его руку. – Если бы не он, мятеж предотвратить бы не удалось.
– Но предположила, что он возможен, именно ты.
– Опять же – благодаря собранным Хасаном сведениям.
– Но отправила его собирать сведения ты! Стало быть, ты предполагала, что такое возможно.
Нет, не предполагала – просто знала. Но можно было бы и предположить, будь у нее побольше фактов для сопоставления.
– Многим просто не нравится, мой султан, что рядом с тобой…
Хорошая возможность свалить Ибрагима, верно? Ведь его ненавидят гораздо сильнее, чем всех остальных иностранцев при троне. Нет, не всех, ее не любят еще сильнее.
– …что рядом с тобой столько не турок.
Ну да. Жена – хохлушка. Великий визирь – грек, как и «придворный зодчий» Синан-бей, архитектор построенной в память предыдущего султана Селима джамии Селимие и его тюрбе.
Лала Мустафа-паша – босниец. Впрочем, об этом турки как раз предпочитали не вспоминать: разве был в войске еще один настолько талантливый и любимый солдатами полководец?
Аяз-паша – албанец, или, как говорят здесь, арбанаси. Ну, об этом тоже никто не вспоминает, Аяз-паша не настолько заметная фигура, чтобы о нем вспоминать вообще.
– Это мое дело, – нахмурился Сулейман. – Возле меня – друзья сердца моего, люди, которым я могу доверять. Никто не смеет указывать султану, кого ему приближать, а кого – отдалять. Тебя, моя радость, я не променяю на всех турчанок государства.
– Только турчанок? – Она счастливо рассмеялась, надеясь, что он забудет об этом восстании. Не насовсем – потом, когда ей нужно будет чего-нибудь добиться, можно будет привести это восстание в качестве примера, что иногда и жена говорит дельные вещи. Но не сейчас. Ведь если он начнет расспрашивать, выяснять, откуда она все же узнала о том, что мятеж возможен…
Зря надеялась.
– А все же я хочу знать: откуда ты узнала о готовящемся восстании?
Дура. Надо было заранее придумать… что-то правдоподобное.
– Я просто размышляла, мой повелитель, – уклончиво ответила она. – Размышляла и пришла к выводу, что если какие-то недовольства есть – а они бывают почти всегда, насколько бы справедливым ни был правитель…
Лицо мужа от этих слов просветлело. На лесть – тем более на лесть из ее уст – он был падок.
– …то самое удачное время для восстания – когда правителя нет в стране и он не сможет быстро отреагировать на возникшую ситуацию. Я повелела Хасану разослать людей, но, признаюсь…
Она чуть не сказала: «провинции, населенные курдами, казались мне наиболее вероятными очагами мятежа». Но в этот раз языку все же не удалось сработать быстрее мозга, и она успела его прикусить. Скажи такое – и Сулейман, отправив войска, навсегда избавит страну от курдов как таковых.
– …признаюсь, я не была уверена, что ему удастся раздобыть сведения о мятеже до того, как он… заполыхает.
Вот. Пускай лучше он награждает Хасана, чем наказывает всех подряд курдов.
Сулейман ничего не ответил; однако выражение его лица Хюррем не понравилось. Может быть, он после этого тоже будет считать жену ведьмой?
И, чтобы отвлечь мужа, она принялась болтать: ни о чем – и обо всем одновременно. О том, как обиделась на него и как написала об этом стихи.
О том, как обнаружила в библиотеке еще один свиток, о существовании которого раньше не знала, хотя вроде бы за эти годы излазила всю библиотеку. О том, как маленький Ильяс собирался защищать ее и сестренку своей игрушечной сабелькой. О том, что маленькая Михримах постоянно что-то поет.
Муж кивал, но странное выражение его лица не покидало.
Через два дня он сказал:
– А ты была права. По поводу венгров. Когда ко мне привели их короля, Лайоша, он пытался плюнуть мне в лицо. Хотел умереть красиво. Совсем молодой, наверное не старше тебя. Мальчишка. Признаюсь, на миг я забыл, что обещал тебе пощадить пленных, уже даже саблю почти вытащил. Но – остановился. Сказал, что такой храбрый воин не заслуживает того, чтобы умереть как собака.
– И что ты с ним сделал потом?
– Мы привезли пленных. Не знаю, для чего они Порте, но – я привез всех, кого мы захватили.
– Мне надо с ним поговорить.
Муж отвернулся. Делает вид, что не слышит.
– Мне надо с ним поговорить! Давай… давай сходим к нему вместе.
– Сходим куда?!
– В темницу.
Она уже представляла себя бредущей темными коридорами с чадящим факелом в руках; с потолка каплет, под ногами что-то шуршит, сверху срывается с потолка летучая мышь и летит прочь, едва не задев ее лица своими крыльями…
– Великой султанше нечего делать в темнице.
– Но я…
– Ты доказала, что имеешь право… советовать мне, что делать. Но, повторюсь, хасеки не место в темнице. Лайоша приведут сюда.
От радости она захлопала в ладоши.
– Ты радуешься сильнее, чем другие женщины – новым украшениям, – криво усмехнувшись, сообщил Сулейман. – Скажи, ты знала его раньше?
– Кого? – не поняла Хюррем.
– Лайоша. Венгерского короля.
– Откуда?!
Он молчал.
– Я – дочка простого попа в крохотном городке. Да я и большого города ни разу не видела!
Не считая Стамбула, конечно, но его, можно сказать, она тоже не видела. Разве что из окна носилок, когда ее от Ибрагима везли сюда, в Топкапы.
– Говорили, будто бы ты дочь польского короля.
Она рассмеялась. Да, когда-то она и сама сказала об этом другим невольницам, тогда, на корабле. А может, и не на корабле, а у этого… торговца живым товаром. Как же его звали? Какое-то смешное имя… Надо же, прошло всего пять с лишним лет, а она и не помнит…
– А ты бы хотел? Ну, чтобы я была королевишной?
Муж покачал головой:
– Нет. Тогда у меня было бы меньше шансов завоевать твою любовь. Ведь ты любишь меня?
– Люблю.
Впервые он задал ей этот вопрос; не раз признавался сам, и она признавалась, и в стихах, и так, а вот спросил – впервые. Что же произошло?
– Знаешь, мне наплевать. Завистники говорят: красноволосая славянская ведьма. Даже если бы ты и в самом деле была ведьмой, мне все равно. Главное, чтобы ты была моей.
Слов не было, и она просто молча уткнулась лбом в мужнино плечо.
Сулейман не любил откладывать в долгий ящик, и пленного короля Лайоша доставили во дворец прямо на следующий день, с утра.
При разговоре присутствовали трое: сам Лайош, Сулейман и Хюррем. Правда, было еще множество охранников с оружием, но в данном случае они были не в счет: без приказа Сулеймана не то что не расскажут о чем не следует – даже просто рта не раскроют.
Султан был недоволен, но пообещал: в разговор вмешиваться не станет; и все, что хасеки пообещает пленнику, выполнит, если это не будет противоречить внешней политике Порты.
Кажется, он не очень верил в то, что из затеи жены выйдет что-то путное, но все равно дал ей шанс.
– Что жив остался – благодари ее. – Сулейман величественно встал навстречу буквально втолкнутому в комнату пленнику.
– Не…
И в самом деле мальчишка. Не по внешности даже – по поступкам. Горячий, пылкий – и не слишком-то соображающий. Гордый. Но любой умный человек сперва выслушает, что ему говорят, даже если говорит враг.
– Не торопись.
Она тоже встала, подошла к пленнику.
– Поднимись. Негоже королю стоять на коленях.
– Я больше не король, – ответил он, словно выплюнул слова.
– Ты – король. И можешь остаться таковым.
– Если предам свою родину?! Этого не будет! Наша вера…
– Никто не покушается на вашу веру. – Она мягко дотронулась до его руки; он, словно завороженный, уставился на ее пальцы.
– Венгрия и так под властью османов, верно?
Он угрюмо молчал. Что же, сочувствие проявили, теперь подбавим в голос холода.
– Я задала вопрос. Твоя страна и так под османами. Так?
Он кивнул, не поднимая головы.
– То есть ты понимаешь, что мы не выступаем в качестве просителей. Я хочу предложить тебе сделку. Сделку, которая будет выгодна всем.
– Я не сговариваюсь с врагами.
– Зря. – Она равнодушно пожала плечами. – Ты не сговариваешься. Вместо тебя сговорится кто-то другой. Пойми, нам даже не придется убивать тебя. Тебя отпустят, ты благополучно вернешься домой, и на этом твое благополучие окончится. Тебя убьют. Или отравят. Впрочем, разницы никакой, раз итог будет один и тот же. На престол сядет… ну, к примеру, Янош Запольяи, который, напомню, не пришел к тебе на помощь при Мохаче. И он подпишет все, что угодно, и не только подпишет, но и исполнит все, что наобещал. Объяснить, почему его войска не поспешили помочь своим гибнущим братьям? Ведь приди Янош на помощь, и результат битвы мог быть совсем иным, верно? А не помог он потому, что не получил в свое время должности палатина. Кстати, падение Белграда пять лет назад не сварами между Запольяи и Баторием было вызвано? Но ты, молодой король, ты был слеп. Ты отодвинул своего бывшего опекуна и регента от кормушки и продолжал надеяться на его верность. Может, ты и сейчас рассчитываешь на то, что он сохранит верность тебе? Или логичнее было бы предположить, что он постарается устранить единственную помеху на собственном пути к трону, то есть – тебя?
Лайош не отвечал, но, судя по выражению лица, по крайней мере понимал, что она ему говорит.
– Рассказать тебе, что будет дальше, молодой пока еще король? Янош недолго усидит на престоле. Из него получится плохой король: он думает только о себе, а не о государстве. Только о себе, о своих амбициях; годика через два – да, максимум через два, – в страну вторгнутся войска Фердинанда Первого. Нужно ли пояснять, что сделает Янош? Да, безусловно: обратится за помощью к Великой Османской империи, дав клятву верности вассалам. То есть через твою страну сперва пройдут немцы, потом – османы. А потом…