Первые шаги дались с трудом, шаге на десятом ей показалось, что стало легче – и тут же чуть не упала.
Лекарь подхватил ее на руки. Наверное, стены этого дворца такого вообще никогда не видели – чтобы жену султана тащил на руках посторонний мужчина, в придачу – не евнух, да еще и европеец. Впрочем, этот дворец многое что увидел впервые, когда она появилась тут.
– Несите меня к сыну. Ну, живо!
Лекарь возражать не стал, но и нести не стал. Пощелкал пальцами; откуда-то возникли евнухи, подхватили.
– Несите госпожу в ее комнату.
– Нет! – крикнула она, удивляясь, откуда у нее взялись силы на крик. – Нет! Несите меня к сыну!
Где Сулейман? Ведь он ничего не знает! Сын написал письмо ей…
– Срочно пошлите за моим… За Великим Султаном! Срочно…
Она открыла глаза. Она снова была в своей комнате. Ее не послушались и принесли сюда. Наверное, она потеряла сознание. Но все же – должны были выполнить ее приказ. Хасеки она или кто?! Те, кто ослушался, должны быть наказаны…
Кто-то сжал ее пальцы. Кто-то… Сулейман. Муж.
– Что… что…
Он ткнулся лбом в ее руки.
Слегка приподнявшись на локтях, она увидела, что плечи Сулеймана крупно трясутся. Он плакал.
Она поняла все без слов. Она опоздала. Снова опоздала.
В груди пекло. Лоб стал мокрым. Господи, кто бы ты ни был – христианский, мусульманский, – за что караешь? За что?!
– Наш сын…
Сулейман поднял мокрое от слез лицо. Она впервые видела его плачущим – впервые за тридцать пять лет. Своего сильного, гордого, жесткого, а порой даже и жестокого мужа, который за два дня потерял двоих взрослых сыновей.
– Наш сын убил себя.
– Как это произошло?
Зачем она спрашивает? Не все ли равно, принял ли он яд или свел счеты с жизнью каким-то другим способом? Может, лучше не знать об этом?
– Это я… я виноват… Я не сумел…
Она вцепилась в руку Сулеймана.
– Объясни мне, как это произошло. Что хотел от тебя Ильяс? Почему он угрожал тебе?
Зачем, зачем этот вопрос? Ведь ты знаешь ответ. Подсознательно – но знаешь!
– Он хотел, чтобы я отрекся. Отдал престол ему. Сказал, что лучше меня понимает, что сейчас нужно державе.
Муж снова зарыдал.
Ну вот тебе и ответ, железная султанша. Сулейман виноват в гибели двоих сыновей? Сулейман-младший убил брата? Нет, это все ты, ты сама, твоих рук дело!
Твой старший сын решил свергнуть отца, который мешал осуществлению планов обожаемой матушки. И не нашел другого выхода, кроме как пригрозить отцу пистолетом.
А второй твой сын, Роксолана-Хюррем, увидел человека, который угрожал оружием отцу. У тебя было пятеро сыновей. Двоих уже нет, и ты виновна в этом так же, как если бы убила их своими руками.
– Я должна его увидеть.
Не могли же его похоронить, пока она была в беспамятстве? Или… могли? Что там говорят мусульманские традиции по этому поводу?
У нее все напрочь вылетело из головы. Но нет, каковы бы ни были традиции, Сулейман не мог похоронить их сына… их сыновей…
Дети мои, дети…
– Хюррем… Хюррем, что с тобой? Ты слышишь меня?
Зачем ее трясут? Кто-то пытается «втрясти» ее душу назад, в тело? Кто-то хочет, чтобы она жила… Зачем? Чтобы убить других, пока еще живых детей?
Ну уж нет. Можете трясти сколько угодно, а с нее хватит. Хватит.
«Она была плохой женой, – вспомнился ей давний сон, приснившийся, когда она родила третьего ребенка, своего маленького Сулеймана. – Она была плохой женой. Она убила моих сыновей».
Да. Да, Сулейман, я была плохой женой. И я убила твоих сыновей. Наших сыновей. Прости меня, если сможешь, и прощай.
Эпилог
Ну, вот, умереть спокойно – и то не дали. Все по новой… по новой… Что за странный запах? Что-то такое знакомое… знакомое, но давно забытое… Запах не слишком приятный, но… но…
Хюррем открыла глаза. Все белое… Было какое-то слово, которым можно было охарактеризовать окружающую ее обстановку, только она забыла его… Давно не использовала и забыла… Надо вспомнить, надо… Почему-то это было чрезвычайно важно – вспомнить, и оно все-таки пришло в голову: «стерильность». Ни ковров, ни… Стоп! Нет ковров?! В гареме практически не было помещений, в котором вот так вот были бы голые стены! Ну, может, на кухнях – там, где она ни разу не бывала. Даже в садовых беседках стены были увешаны коврами. А тут – голые и покрашены в нежно-нежно персиковый цвет, в гареме в таких пастельных тонах мало что было выдержано…
Что-то мешает в носу… Голову бы повернуть…
Мама.
Мама?!
Может быть, она, Хюррем, умирает, потому и смогла вспомнить наконец лицо своей мамы, что в последние лет пятнадцать-двадцать ей не удавалось, как она ни старалась?
Мама спала, сидя на стуле, и лицо у нее было уставшее. Под глазами залегли желтые тени. Казалось, мама постарела лет на пять, а то и десять.
– Мама, – прошептала Хюррем, медленно начиная превращаться в Анастасию. – Мама!
Мама не шевелилась. Да у нее, кажется, и нос острее стал, и щеки впали… Она умерла?!
– Мама! – заорала Стаська.
Мама дернулась и открыла глаза. И в этот момент в палату вбежал врач.
Здоровье Насти восстанавливалось достаточно быстро – мама не могла нарадоваться. Но психологическое состояние девушки вызывало тревогу и у врачей, и у мамы.
По словам врачей, ее «коматозное состояние», продолжавшееся всего пять дней, было явно вызвано переутомлением и излишней нервозностью. Один из врачей порекомендовал оформить академический отпуск, чтобы за годик «привести себя как следует в порядок», другой сказал, что девушке лучше все-таки учиться, причем – вместе с теми ребятами, к которым она привыкла; а чтобы подобный – странный, прямо скажем, странный! – случай не повторился, ей просто нужно регулярно посещать невропатолога.
Анастасия часто задумывалась, посреди фразы вдруг замолкала и смотрела куда-то в стену, как будто что-то там видела, что-то, недоступное глазам обычных людей.
Ведущий врач успокоил маму, что сомнений в психическом здоровье девушки нет, порекомендовав просто «дать девочке время оклематься».
Девушку выписали из больницы с «неуточненным диагнозом». Вернее, диагноз был: гипогликемическая кома. Только вот результаты анализов почему-то при этом были такие, что, как выразился веселый доктор в исследовательском медицинском центре, «хоть завтра в космос».
Лето прошло тяжело. Наверное, если бы ей было чем заняться, было бы полегче. Но на занятия нужно было только в сентябре, с подругами и друзьями видеться не хотелось, и она просто лежала на диване, уставившись в потолок. Вспоминая. Мужа, которого она сперва боялась, а потом полюбила так, как до того момента еще не любила ни разу. Ибрагима, который мог стать другом… да который и был другом, только она этого долго не понимала.
Старшего сына, который ради нее, ради ее интересов пошел против собственного отца и погиб от руки брата. Среднего сына, который ради любви к отцу и матери убил брата, а потом покончил с собой. Самых родных людей, которых, получается, в ее жизни на самом деле-то и не существовало.
Как можно было продолжать жить, зная, что все, чем она жила… даже не так – вся прожитая ею жизнь! – на самом деле никогда не существовала?!
Она просто болела! Как говорили в девятнадцатом веке – «мозговая горячка»? Может, и в самом деле ничего не было? Просто, пока она находилась в коматозном состоянии, она просто видела сон?! Пять дней. Целая жизнь вместилась всего-навсего в пять дней бессознательного состояния.
Мама переживала все сильнее: казалось, болезнь навсегда отняла у нее любимую дочь, той Стаськи, которой дочь была до, как выразилась тетя Альбина, «мозговой горячки», больше просто не существовало.
Она даже стала называть дочь то Настей, то Анастасией – сказать «Стаська» у нее как-то язык не поворачивался.
Пожалуй, переменами в девушке была довольна только тетя Алевтина.
– Смотри, Марина, какая Стаська стала женственная. Смотри, какая у нее спинка прямая! И походка как у балерины! Она не идет, она себя несет! Ну просто принцесса. Нет, не принцесса – царица!
Анастасии вспомнилась старая сказка: «Как не прынцесса?! А хто?!» – «Королевна!» Может, и она выглядит как «Марфушенька-душенька»? Впрочем, ей это было безразлично.
Она, умываясь, смотрела на себя в зеркало – и видела совершенно пустые глаза.
А тетя Аля не уставала восхищаться: «У нее появилось осознание самой себя! Собственной бесценности!» И в самом деле, на улице, когда Анастасия выходила в магазин – за хлебом или еще какими-то предметами первой необходимости, – на нее обращали внимание куда чаще, чем раньше, когда она была обычной девчонкой Стаськой. С ней пытались знакомиться на улице, несколько раз – даже чрезмерно активно. Один раз навязчивый ухажер ущипнул ее за задницу – она развернулась и с коротким размахом вмазала ему прямо в нос. И замерла, готовая драться – в нескольких шагах маячили дружки «веселого парня». Но они только поаплодировали ей, показывая большие пальцы: молодец, класс!
Вот что ценится в этом мире! Полное равнодушие к окружающим – и ты царица. Готова разбить лицо – вот так, запросто, без особых угрызений совести, – и ты героиня, тебе готовы аплодировать. Убьет кого-то – вообще рукоплескать будут? Или памятник поставят?
И эти люди могут говорить о «темных временах», о «турецкой жестокости», о «кровавом султане» и «обагренных кровью руках Роксоланы»?! Жестокости было больше? Или ее просто не стремились прикрыть чем-то? Жестче был век – может быть, а вот честнее – однозначно.
Да и наконец, ей просто было скучно. Она уже прожила целую жизнь. Любила. Испытывала неприязнь. Искренне ненавидела. Боялась. Готова была убить – не убила, правда, никого не отравила, вопреки расхожему мнению, не подсылала наемных убийц, но ведь могла бы, могла! В случае необходимости, в случае угрозы жизни, особенно детям – всадила бы нож в сердце кому угодно, и ни секунды не сомневалась бы! В ту ночь, когда ждала нападения, прижимая к сердцу двоих детишек и сжимая в потной ладошке рукоять кинжала, – готова была прирезать не только нападающих, но и собственных детей, лишь бы умерли быстро, лишь бы не мучились, лишь бы не успели испугаться. После этого жизнь здесь, во времени, которое когда-то было ей родным, казалась какой-то… ненастоящей, что ли. Бледной. Тупой. Бессмысленной. Проснулась, помылась, поела. Сходила в магазин. Посмотрела телевизор. Еще поела. Это была не жизнь, а какое-то растительное существование.