В тот же миг Мирко зашел в барак, так что я просто замер, опустив руки, и ждал, что он что-нибудь сделает. Он велел мне оставаться внутри, а сам вышел поговорить с тем парнем. Чуть позже он вернулся с разбитым носом и сказал, что меня никто больше не побеспокоит.
Говорить о произошедшем он не хотел.
Того парня я больше не видел, но слышал от других, что он выглядел похуже Мирко. Не совсем понимаю, что произошло: Мирко постоянно твердил, что драться нельзя ни за что на свете. Из этого ничего хорошего не выйдет.
Если бы я только мог понять, как можно вот так вдруг ударить кого-то… Бить неприятно. Приятно погладить.
Мирко может меня приласкать, когда мы наедине. Он говорит, надо быть совсем одним. Если кто-то увидит, поймет неправильно. Не представляю, что тут можно понять неправильно.
Иногда он разрешает мне гладить его, но только очень осторожно, плоской рукой. Сжимать руку нельзя ни в коем случае. У него на груди такие приятные темные волосы, они щекочут ладонь. Мне хочется схватить их, но я сдерживаюсь. Иногда мне везет, и он разрешает провести пальцем по усам, но тогда настаивает, что сам будет направлять палец.
Мне больше всего нравится, когда он гладит меня по шее и плечам. Это так приятно, что у меня на руках поднимаются все волоски. Тогда я говорю Мирко, что у меня шерсть дыбом. А Мирко отвечает, что я дурачина.
Странный ребенок
Иногда Даника давала Карлу то, о чем он просит. Ее утомляли приставания. Большой сильный мужик все время требовал ее внимания, как младенец. А если не получал – топил себя в самогоне. Или начинал ревновать. Как он вообще мог ревновать к собственному сыну? Жалко и изматывающе. И не очень возбуждало.
Иногда ей и самой хотелось, но ее уже не тянуло именно к нему. Речь шла, скорее, об удовлетворении низменной физической потребности, а Карл был мужчиной, с которым это можно было сделать. Как правило, все проходило в гостиной, пока Леон был в спальне.
– Почему ты перестала вопить? – пробормотал он как-то ночью после этого. Над полями висела холодным солнцем луна и светила в окна гостиной.
– Вопить?
– Ну, кричать. Раньше ты кричала.
– А, ну да, наверное.
– Мне надо делать что-то еще? – прошептал он с непривычной неуверенностью. – Я же не знаю…
– Нет, Карл. Все нормально.
– Это чтобы Леон не услышал? Он же спит. И ему все равно.
Она прислушалась к сыну в спальне. Тот шевелился, и она встала с дивана.
Карл тут же схватил ее за руку.
– Ты со мной почти ничего больше не делаешь. Помнишь, раньше…
– Спокойной ночи, Карл.
Ну, конечно, причина в Леоне. Сын не должен был ее слышать. Они и так слишком близко, но дело не только в этом. Кричать – отдаваться полностью, терять контроль. Терять землю из-под ног. Сбрасывать с себя ответственность. Этого она не хотела.
И, тем не менее, она мечтала сбросить все.
В грудном Леоне не было ни капли доброты. Он не только высасывал из матери молоко и силы, – он кусал ее, хватал за грудь, кожу и волосы с такой мощью, что ей приходилось бинтовать раны. Но кричать от боли, которую причинял собственный ребенок, она отказывалась.
Леон был как большой неуклюжий щенок, не контролировавший ни силу лап, ни силу укуса. Никому не нужный щенок, которого невозможно приручить. Он быстро научился подтягиваться и вставать, мускулов у него на это хватало. Этап ползания он перескочил. Несколько дней – и он научился ходить на своих крепких ножках. Точнее, ковылять, и прошло немало времени, прежде чем его походка стала сколько-нибудь напоминать нормальную, а полностью обычной она так и не стала. Словно мускулы Леона взяли все управление на себя, а остальное тело просто шло следом.
Иногда, еще в младенчестве, с ним случались припадки, подобные первому, сразу после рождения. Каждый раз Даника, затаив дыхание, молилась, чтобы все прошло. И все проходило. Через полгода стало казаться, что душа вроде бы нашла себе место в теле.
Бывало, Леон мог расплакаться, а Даника не понимала отчего. Он спокойно сидел и бесшумно плакал, показывая себе на ножки или на руку, а ямочки на щеках исчезали в слезах, как следы на песке исчезают под волнами. Она думала, это боли роста его мучают. Когда тело растет так быстро, оно и болеть должно сильнее обычного.
В эти минуты Даника была бессильна, и боль казалась еще хуже, чем обычно, оттого что это не ее собственная боль.
И еще отец. В редкие моменты игры с сыном Карл любил его подбрасывать и, казалось, как и малыш, не знал никаких границ. Даже когда он просто хотел убрать Леона с дороги, он отталкивал ребенка, как овцу или мешок с зерном. Даника попрекала Карла и винила в том, что Леон не научился управлять собой. Но Карл не желал ничего слушать. Он не видел проблемы.
Леон же воспринимал все удары без единого писка, в основном с улыбкой. Быстро и бесстрашно он вставал на ноги.
– Спокойнее, – сказал ей как-то Карл. – Ничего ведь не происходит. – Он только что закинул сына в сено на вершину обоза, к явному восторгу мальчика и недовольству его матери.
Даника сидела во дворе на скамейке в солнечных лучах и собиралась чесать вымытую и высохшую шерсть. Мирко в тот день не было. Ей хотелось, чтобы он играл с ребенком. Он никогда не переступал черту.
На мгновение Леон исчез за краем повозки. Потом показалась его взъерошенная голова, а вскоре она увидела, как он перевешивается через край и падает в гравий с громким ударом. Старая серая кобыла, запряженная в повозку, прекратила жевать и медленно обернулась на мальчишку в гравии. Потом повернула голову, опустила ее и продолжила трапезу с полузакрытыми глазами. Животные постепенно привыкли к ребенку, который, спотыкаясь, путался у них под ногами. Они научились, что при необходимости нужно подвинуться.
Даника не успела прийти Леону на помощь, а тот уже стоял и улыбался, протягивая руки Карлу: хотел, чтобы его снова подбросили. Карл отправил его в очередной полет, а Даника раздраженно фыркнула, с силой проводя щетками по шерсти.
Унаследованная от мамы и бабушки, работа с шерстью не приносила удовольствия. Даника взяла на себя эту обязанность, потому что ей нужен был повод уединяться в шерстяной комнатке. В старом закутке для осла царил благословенный покой. Размеренное чавканье и ворочание животных по другую сторону досок были ей приятны, она любила сидеть у прялки и слушать ее шум под ритмичные движения ногой. Сквозь окошко она видела горы на востоке, особенно красивые, когда солнце вставало позади них и создавало золотую кайму или днем освещало всевозможными цветами с юга и запада. Над ними было небо всех оттенков синего. И облака всех оттенков серого. Жалко только, что все время мешалась решетка.
На рассвете она больше всего любила сидеть на скамеечке около колокола, но с тех пор, как Карл стал жить с ней, она не осмеливалась, потому что не хотела, чтобы он раскрыл ее секрет. Тогда бы ему тоже захотелось там сидеть, и это бы все разрушило. Рассвет хотелось оставить себе.
Она редко вязала, к тому же продавать шерсть намного проще. Мама по-своему прославилась, когда занималась вязанием на заказ, и Даника не собиралась пробовать ничего подобного.
Еще дело в цветах. Она их видела не так, как все остальные. Стефан дразнился в детстве, когда она говорила, что в темно-карих глазах Йована есть все цвета радуги. Пришлось упростить высказывания, чтобы ее понимали. Коричневый – это коричневый. Трава зеленая, а небо голубое. Поначалу ее расстраивало, что она видит все многообразие оттенков, но никто ее не понимает, а со временем привыкла жить с этим в одиночку.
Только после смерти матери она стала гадать, могла ли мама видеть мир так же. Или папа. И теперь она думала, унаследовал ли Леон эту необычную способность. Ей очень этого хотелось. Ведь тогда можно показать малышу мир в цвете, поделиться. И вместе с тем Даника все больше беспокоилась о том, какие способности достались ее сыну.
Леон снова плюхнулся в гравий рядом с повозкой. Он улыбался.
– Вот видишь, этот парень все выдержит, он же силен как бык, – сказал Карл. – Надо взять его с собой на выставку животных.
Даника не понимала, сказал он это, чтобы ее подразнить или всерьез. Она разучилась считывать настроение мужа. Он ее все время раздражал.
– Ну да, чего ты только не придумаешь, – пробормотала она и посмотрела на свои щетки. Ей, может, и хотелось посидеть в комнатке в одиночестве, но оставлять Леона полностью под ответственность отца было боязно.
Карл проигнорировал явное недовольство жены и пошел подтянуть упряжь.
Когда Даника подняла глаза, Леон, пошатываясь, шел к ней с камнем в кулаке. В его зеленых глазах буйствовали краски. Сейчас они светились силой и гордостью.
Камень был очень большим.
Даника стала понимать, что ее сын способнее других малышей. Но в то же время ему не хватало чего-то, что было у остальных. А чего именно – непонятно. Когда ребенок снова и снова бился о какое-нибудь препятствие или тянул ручки к огню, Даника боялась, что ему недоставало ума. Поведение Леона ее беспокоило, иногда даже пугало. В моменты особенного отчаяния казалось, что им движет зло. Тогда она чувствовала себя худшей в мире матерью.
В следующее мгновение Леон уронил камень на ногу матери и воодушевленно захлопал в ладоши. Даника откинула щетки и схватилась за стопу. Та горела от боли, но ни один звук, кроме испуганного вдоха в момент удара, не сорвался с губ.
Леон в это время радостно уселся на землю рядом с ней. Он нашел один из мешочков с уже расчесанной шерстью, которые лежали на земле, и принялся гладить рукой.
– Мягко, – прошептал он и улыбнулся.
Карл посмотрел на них и покачал головой.
– Дурной парнишка, – сказал он. Потом подбежал к козлам, взял поводья и прищелкнул языком, чтобы лошадь тронулась.
Он не видел, что в душе его жена плакала, хотя глаза этого не выдавали.
«Ничего не понимает, – думала Даника. – А теперь еще и сын такой же».