Чуть позже Мирко услышал разговор снаружи. Подойдя к приоткрытой двери, выглянул. Даника стояла у дверей кухни, в правой руке ручка Леона. Он видел, сколько сил у нее уходит, чтобы удержать мальчика, пока она сама говорит с братом. Мирко подумал, не стоит ли предложить помочь, но решил не вмешиваться. Он вернулся к верстаку и начал прибираться. Было поздно, а ведь нужно еще успеть помочь отцу с теленком, как обещал.
Леон не хотел взбираться по ступеньками на кухню. Он бы лучше отловил кошку, спрятавшуюся за колонкой. Данике приходилось его тянуть. Она старалась, чтобы Йован не заметил, сколько усилий она прикладывает.
– Помочь тебе с ним? – все же спросил Йован.
– Нет, все хорошо, – ответила Даника с улыбкой. – Идем, солнышко.
И Леон пошел, слава богу. Проковылял на кухню и исчез в коридоре. Даника надеялась, что он найдет себе какое-нибудь мирное занятие. Раздался шум, и вскоре он вернулся с ее большой щеткой в руках, с которой она опять забыла счистить волосы. Как он забрался на полочку над туалетным столиком, она не представляла. Он сел на кухонный пол и принялся вытаскивать из щетки волоски.
– Смотри! – воскликнул он.
Даника смущенно улыбнулась, а Йован сделал вид, что ничего не замечает. Одна из кошек напряженно прокралась мимо Леона, вжимаясь в кухонный шкаф. Он не обратил внимания.
Они сели за кухонный стол, откуда Даника присматривала за сыном. Брату она заварила крепкий чай, а свой незаметно разбавила водкой.
Йован хотел больше узнать о судьбе семьи, хотя Да-ника видела, как ему больно об этом слушать. Он еще не привык к мысли, что родители мертвы. Упоминать о том, что его младшая сестра, скорее всего, проститутка, она не стала, вместо этого придерживаясь версии с рукоделием. Скорее, ради самой Таяны. По глазам Йована было видно, что он все понял. Стена рухнула. Они никогда еще не были так близки. Даника не могла оторвать взгляд от обилия красок в его темно-карих радужках.
О Стефане она могла рассказать только то, что он уехал вслед за братом. Говорил, что съездит на юг, за горы. А потом вернется и возьмет на себя ферму. Может, он все же пошел на войну, хотя и обещал обратное. Это было вполне возможно, учитывая спонтанность и безрассудную храбрость Стефана. В детстве он издевался над Даникой, но мог внезапно нежно обнять, когда этого меньше всего ждешь и меньше всего заслуживаешь. Данику всегда сбивало с толку, что она не знает, как он относится к ней на самом деле. Нежданные проявления любви беспокоили, потому что могли быть неискренними. И все же она скучала по объятиям Стефана. И по нему самому.
Война где-то там. Это не ее война. Она даже не знала, из-за чего воевали, и не понимала, зачем туда шли молодые мужчины. Чтобы убивать или быть убитыми? Мало им сражений в повседневной жизни, хотя бы в собственной душе? Гораздо храбрее и важнее было бы принять бой со своими внутренними демонами, думала Даника. Возможно, многих юношей притягивала война, потому что они сбегали от самих себя, прячась в пороховом дыму. По крайней мере Стефана, если он пошел этим путем. Эгоизм был его злейшим врагом.
Мысль о его гибели сильно отдавала в грудь, но Да-ника не знала, как и где именно это могло случиться. Ей, конечно, хотелось, чтобы он оказался тем мужчиной, которым всегда хотел быть: крепким, сильным, способным со всем справиться. Главой семьи. Но с другой стороны, если бы Стефан принял ферму, как тогда обещал, Дани-ка бы потерялась где-нибудь там, в открытом мире. Его предательство помогло ей сохранить связь с землей, в буквальном смысле, и за это она должна быть ему благодарна. Только ей бы хотелось иметь выбор.
Даника сказала Йовану, что она не рассчитывает когда-либо снова увидеть старшего брата, и тот сначала молча кивнул, а затем произнес:
– Даника, у Стефана были сложности с алкоголем. Это тоже могло сослужить ему дурную службу. Я тогда думал, что, если меня не будет на горизонте, он справится, потому что станет единственным сыном, ответственным за все. Вместе с отцом, конечно. Думал, это заставит его взять себя в руки. Я был в этом уверен.
– Я и не подозревала, что он пил, – прошептала Да-ника. Ей казалось, что она знала все слабые места братьев.
– А я не подозревал, что он сбежит, – прошептал Йован.
Даника заметила, что взгляд у него стал пустым. На мгновение. Потом он опустил глаза. Она задалась вопросом, кого он сейчас жалеет, себя или Стефана. Или, может быть, ее.
Он достал трубку и принялся набивать. Раскуривая, он снова стал похож на цаплю, которая выглядывает из белого тумана. Табак пах сладковато.
Ей хотелось понять. Спросить Йована, почему он не вернулся спустя полгода, как обещал. Но она и так знала ответ. Его мысли были далеко от фермы. Убедив себя, что все хорошо, он позволил себе забыть о семье, пока у него не появится свободное время навестить ферму. Может, он и правда не помнил об обещании, ведь умел отрешаться от всего. Она не хотела выслушивать его неискренние извинения или видеть крокодиловы слезы. Было непонятно, ненавидит она его или любит и сможет ли когда-нибудь его простить. Учитывая обстоятельства, ей было чертовски сложно испытывать хоть малейшую благодарность к брату.
Агаты с ее улыбками рядом не было, она уже легла.
С кухонного пола раздался грохот. Даника быстро обернулась к сыну, тот смотрел на маму огромными испуганными глазами. Потом улыбнулся и поднял щетку. Половина щетки осталась на полу. Ему каким-то образом удалось сломать крепкую древесину рукоятки посередине. Рыжие волосы разлетелись во все стороны.
Йован молчал, а Даника старалась на него не смотреть. Ей хотелось хлебнуть сливовой настойки. А еще лучше – сесть в черный автомобиль и уехать далеко-далеко. Если бы она только умела водить…
Брат натянуто покашлял, собираясь что-то сказать.
– Скажи, этот мальчик, Леон… что с ним не так?
Леон счастливо рассмеялся. Даника молчала.
– Ну, это не то что…. Но он же не совсем такой, как должен? Что-то с ним не так, правда ведь? Что-то необычное.
Йован постучал по трубке и продолжил, раз сестра не отвечала:
– Не думаешь, что его стоит обследовать? Возможно, ему нужно какое-то лечение. Вдруг он из тех детей, которых стоит держать в заведении. Ради них самих.
Даника поджала губы, но улыбнулась Леону, который смотрел на нее лучистыми счастливыми глазами. Мальчик поднялся и подбежал к ней, хотел похвастаться сломанной щеткой. Она подавила возглас боли, когда он прижал ее ногу к ножке стола.
– Мама! – сказал он. И тут же исчез. Вернулся к щепкам.
Йован долго смотрел на него и продолжал:
– Да, муж у тебя, кажется, тоже… В смысле, яблочко от яблоньки. Карл, без сомнения, отменный работник, но вот как отец для детей… Не лучший выбор, Дани-ка. – Йован сделал еще одну затяжку и выпустил дым в ее направлении.
– Я говорю это не из плохих побуждений, – продолжил он. – Просто я не могу не переживать, когда вижу парнишку. И мой долг, как брата, сказать тебе об этом.
Даника никогда не ощущала столько холода внутри, как в тот миг. Ей хотелось задушить Йована голыми руками.
Она уставилась на свои сжатые кулаки.
– Мне кажется, вам лучше уехать как можно быстрее, – сказала она, не поднимая глаз. Голос у нее звучал бесцветно. – Отправляйся обратно в Америку к своим смехотворным безжизненным куклам. И жену-истеричку с собой забирай. Здесь появляться больше не смей.
Йован сначала ничего не ответил, и Даника знала, что ее слова ранили его так же сильно, как ее задели речи брата. Когда он заговорил, голос звучал крайне сухо.
– Это и моя ферма. Я мог бы требовать…
– Только попробуй! – прошипела Даника. – Убью. Не я, так муж.
Йован посмотрел на нее сквозь сизый табачный дым дикими широко раскрытыми глазами.
– Ты мне угрожаешь? Родная сестра? В кого ты превратилась? Ты что, настолько вросла в землю, что начала сходить с ума?
– Может быть.
– Я приехал и желаю тебе только добра, а ты так со мной обращаешься?
– Ты не добра мне желаешь. Ты хочешь отнять у меня мое добро, – ответила Даника. – Но ферму ты не получишь. Не заслужил. Ничего ты не получишь.
Леон как-то достал большой мешок с мукой из шкафа. Держал его перед собой на вытянутых руках, а через мгновение бросил на пол прямо перед дядей, которого окутало белое облако. Йован встал, закашлявшись от муки, дыма и ярости. Он оттолкнул Леона в сторону и перевернул стул, отчего Леон рассмеялся и захлопал в ладоши.
У двери Йован взглянул на ребенка с нескрываемым отвращением.
– Черт побери, у мальчишки явно не все в порядке с головой. И еще он… слишком сильный. Гротеск какой-то. Гротеск. Уродец. Сама не видишь?
И ушел будить жену.
Даника все видела. А Леон, заметив у стены дохлую мышь, без труда отодвинул кухонный стол и подошел к ней поближе.
Агата махала и улыбалась из машины, когда они выезжали со двора. Белый палец торчал из окошка. Даника стояла на крыльце и тоже махала. Только ей.
Йован не смотрел на сестру с самой перепалки на кухне, а та ни на секунду не раскаивалась в своих словах о нем и куклах, но сожалела о сказанном насчет его жены, ведь, если начистоту, Агата была ей приятна.
В ее американском оптимизме было что-то искренне невинное и достойное уважения. Не всякая женщина сможет ходить по их лугам в светлых брюках и на каблуках, а она еще умудрялась поддерживать выражение полнейшего удовлетворения, даже восхищения всем вокруг.
Должно быть, она отменно владеет собой, думала Да-ника. Или просто из тех людей, в ком нет ни капли злобы и бунтарского духа.
В таком случае Леон сломал своей тете самый неподходящий палец. Особенно учитывая, что палец не восстановился, несмотря на быстрое врачебное вмешательство. Так и остался неподвижным навсегда.
Надо было ехать к соседке.
Медальон
Несмотря на внушительный вес, мама Мирко умела при желании двигаться совершенно бесшумно. За долгую жизнь она пришла к полному взаимопониманию со скрипучими досками пола в своем доме и точно знала, куда наступить, чтобы не шуметь. Она могла дойти со своей отдраенной до блеска кухни к спальне сына на другом конце длинного коридора, не выдав себя ни единым звуком.