Потом придет время исчезнуть, даже если подозрение падет на ее мужа.
Карл, доверчивый простофиля.
Уродливые девственницы! Болгарину было глубоко все равно, сколько мужчин развлекались с женщиной до него, главное, чтобы она была привлекательной. Учитывая все обстоятельства, едва ли кто-то пустится в погоню, если он позарится на нее. Разве что его посетят чересчур извращенные фантазии; такое ведь тоже бывает.
Да уж, если болгарину чего-то и хотелось, так это красивую одинокую женщину на отшибе. Он оставил нескольких на родине, за что его и разыскивали. Они никогда не выживали.
Еще была пара детей.
Одно слово
Даника осторожно открыла дверь на кухню. Она заметила, что Карл там. По запаху. Пахло пóтом и алкоголем. Но она его не видела. Темнота снаружи проникла внутрь. Она удивилась, что он не зажег свет.
Наверное, уснул. Хотя еще рано. Или нет? Они еще не ужинали. Она потеряла счет времени, когда уснула в кустарнике. Словно время слилось воедино с давящей темнотой и стало вещественным. Погода заперла в себе время, время сдерживало погоду. Все замерло в ожидании.
По какой-то причине она решила, что лучше всего не зажигать свет и не шуметь, проходя через кухню. Она шла медленно, очень медленно. Сердце никак не могло успокоиться. Это же моя собственная кухня, думала она. Мой дом. Мой муж. Чего мне бояться?
Он меня любит, заверяла она сама себя. Он обещал любить меня в радости и в горе, а Карл всегда сдерживает обещания. Всегда. Она не сомневалась, что он сдержал даже клятву верности, несмотря на свое ветреное прошлое. Внезапно ее озарило, она решила попробовать поговорить с Карлом. Не в тот же вечер, но наутро, когда он протрезвеет. И она тоже. Просто поговорить. Это поможет.
Сильнее всего ее беспокоило его молчание. Оно словно темнота, и не знаешь, что за ней скрывается: пустота или что-то еще, более опасное.
Из гостиной донесся звук, она остановилась и прислушалась. Знакомый звук. Это Карл ворочается во сне, сейчас захрапит. Наверное, уснул на диване. Значительно успокоившись, она вышла в коридор и заглянула в гостиную. Она разглядела его очертания на диване, одна рука свисает огромной тенью, ноги перекинуты через подлокотник. Запах алкоголя с силой ударил ей в нос, словно физически оттолкнул ее назад. Он победил. Она попятилась.
Даника не была голодна, она устала до истощения. Больше всего ей сейчас необходимо в одиночестве забраться в постель, сбежать в сон с его безобидными фантазиями. Во сне было что-то надежное. Все еще не зажигая свет, она прокралась в спальню, разделась и надела белую ночную сорочку.
Она уснула, не успев подумать, что надо покормить сына.
И подмыться.
Между ног у нее горело. Кипело. Она не понимала, вечер сейчас, ночь или раннее утро. Она проснулась от тепла; от того, что его борода колола ей ноги; от острого запаха алкоголя, врезавшегося ей в нос, так что сводило живот. От его рук, захватывающих бедра снизу, прямо за коленями, и отводивших их назад. Он не лизал ее, он ее нюхал. Изучал. И впервые за много дней хоть что-то сказал.
Одно слово.
Шлюха.
Леон просыпается
Леон проснулся в темноте. Прислушался. Знакомые звуки животных рядом, мыши под кроватью. И его собственный урчащий живот.
Он подполз к доскам, чтобы посмотреть, можно ли кого-нибудь погладить. На мгновение ощутил шершавый язык. Тогда он принес миску с остатками каши, обмакнул пальцы в холодную, склизкую кашу и просунул пальцы между досок. Снова язык. Он лизал так настойчиво, что Леон заулыбался.
Потом он и сам поел остатки. Погрыз кусочек хлеба, лежавший под одеялом. Немного попил из кувшина с водой, стоявшего на комоде. Он должен бережно обращаться с кувшином. Когда он очень хотел пить, движения его становились слишком резкими, и кувшин мог разбиться. Бах. Осколки на полу.
Этот кувшин отличается, он холоднее на ощупь. Его нельзя разбить, говорила мама. Можно только сильно сжать. Он был осторожен. Только чуть-чуть сжимал в руках.
Она заходила? Нет, ее тут не было.
Вдруг Леон выпрямился. Когда он засыпал, тут был другой! Теперь Леон вспомнил его. У него мягкие брюки и усы под носом.
Мирко!
Леон огляделся в темноте. Мирко ушел, но он точно был здесь раньше. Они разговаривали. И гладили друг друга. Ему это не приснилось. Он на всякий случай заглянул под кровать. Оттуда на него смотрели две мышки. Рядом с мертвой кошкой.
Мог ли зверь забрать Мирко?
Леон выскочил из кровати и побежал к двери. Он прильнул к ней.
– Мирко, ты там? – он шептал, чтобы зверь не услышал его.
Ответа не последовало, но дверь слегка поддалась, когда он к ней прислонился. Раньше такого не бывало. Когда уходили мама или папа, дверь оставалась надежно заперта. В конце концов он перестал толкать ее.
А тут дверь приоткрылась. На щелочку.
Леон толкнул обеими руками, и тяжелая дверь распахнулась. Он позабыл про животных, которые могут разбежаться, про зверя, который может зайти, и осторожно вышел наружу, в темноту, в животе у него скребло.
Темнота снаружи была не такая, как в комнате, но он хорошо в ней видел. Воздух тоже отличался. Запахи другие. Он все это знал, но все равно все ощущалось новым, и он был с этим наедине.
Сейчас он будет писать. И не только.
Мама говорила, чтобы он терпел или делал все в ведро в комнате, и обязательно накрывал его потом крышкой. Он обычно терпел, ведро он не любил.
Зато уборную он любил. Сейчас он пойдет в уборную! Конечно, он один, и ему немного страшно, но в то же время он был счастлив возможности пойти в уборную, когда хочется. И когда нужно. Он тихонько подошел и открыл дверь. Там пахло всем тем же, чем и всегда. Он сел над ямой и выглянул в открытую дверь. Если наклониться вперед и посмотреть в одну сторону, можно увидеть край амбара. Он чуть темнее темноты. Почти черный. Днем он обычно красный.
Сейчас оттуда доносились какие-то звуки.
Схватка
Мирко всегда нравился этот свет на небе. Венера, появляющаяся прямо перед восходом солнца. Сейчас утренняя звезда лежала у него в руке и казалась слишком тяжелой. Надо придумать, где спрятать ее по дороге домой. Или закопать. Захоронить утреннюю звезду? При этой мысли он покачал головой.
Ему бы поговорить с Даникой, но сейчас неподходящий момент. Сейчас всего было слишком много; ему нужно пойти домой и собраться с мыслями. Мучительно было знать, что Леон проснется в одиночестве. Но что-то подсказывало, впрочем, что Леон привык. Это ранило его, как нож в сердце.
Он мог бы пойти снова вдоль амбара и позади уборной, но вместо этого неуверенно вышел на двор и посмотрел на дом. Свет в окнах не горел. Они внутри, спят. Мирко снова подумал, там ли хозяин медведя, раз его фургон стоит в амбаре. Может, это знакомый Карла, заехавший с ночевкой… два отвратительных великана и Даника. И все-таки он склонялся к мысли, что это теперь медведь Карла. Фургон Карла. Моргенштерн Карла.
Тогда ему было бы легче его ненавидеть.
Какая-то сила тянула Мирко к окну спальни, он должен был заглянуть внутрь. Он подошел настолько бесшумно, насколько мог, не зажигая фонарь. Все это время он сжимал в руке свое оружие. Оно отчасти придавало чувство безопасности. Голыми кулаками он ничего не умел, да и зачем пускать их в ход? Он вовсе не собирался драться. У него никогда не будет шанса против такого, как Карл. Как бы ни хотелось ему, чтобы этот мужчина умер. Исчез.
Между занавесями была щель, но в темноте спальни ничего нельзя было разглядеть. Мирко испытал странное облегчение, отходя от окна. Увидь он, как Даника занимается любовью с Карлом, он бы упал замертво, подумал он. А вдруг Карл груб с ней? Этой мысли он выдержать не мог. В то же время, уж лучше так, чем если Карл с ней и ей это нравится.
Тут он услышал звук.
Даника что-то кричала. Слов было не разобрать. Мирко замер и прислушался. Он снова ее услышал. Теперь и глубокий голос Карла. Им хорошо? Нет, они ссорятся. Кажется, она просит его отпустить.
Может, все же все хорошо.
Точно что-то не так, ее голос звучал резко. Звуки доносились издалека, не из спальни. Может быть, из гостиной, она на другом конце дома. Или из кухни?
Мирко побежал к кухонной двери и приложил к ней ухо. Звуки все еще казались отдаленными, но они не исчезли, и Даника явно в беде. Он бесшумно отворил дверь. И вот он стоит перед открытой дверью. С моргенштерном в руке.
Я не могу, думает он. Я не могу зайти с оружием. И все же он взял его с собой.
В доме темно. Он пошел по кухне в коридор навстречу звукам. Повсюду висел почти удушающий запах алкоголя. В гостиной лежала перевернутая лампа, вся мебель сдвинута, словно кто-то пытался перегородить проход. Перевернутая скамейка лежала, растопырив кривые ножки, как неудачливый жук.
Дверь на маленькую террасу и в поле открыта нараспашку. Звуки доносились оттуда. Мирко подбежал к двери и выглянул. Что-то там было. Что-то светлое перемещалось в картофельном поле. Даника в белой ночной сорочке.
Он поставил фонарь за дверью. Незачем привлекать к себе внимание. К тому же он предпочитал держать моргенштерн обеими руками.
Даника металась из стороны в сторону в темноте поля.
Она кричала. В неясном потоке Мирко разобрал несколько слов. Нет, Карл, нет.
Карл почти сливался с темнотой, все же можно было угадать черную тень, двигающуюся вслед за светлым силуэтом. Казалось, они кружатся друг вокруг друга, одновременно удаляясь от дома. Он то и дело загораживал собой Данику, как облако наползает на небесное тело.
Мирко не раздумывал, не медлил. Он выбежал из двери, сбежал с террасы, через маленький запущенный сад и в поле между рядами картофеля. Белые цветы бледно светились, как сорочка вдалеке. Он бежал по тропинкам, созданным рядами картофеля.
Земля была твердой как камень, ударяла по подошве как электрические разряды. Руками он прижимал к себе моргенштерн. Больше ему не за что было цепляться, даже за остатки храбрости. Им двигала не храбрость. Скорее отчаяние. Он хотел ее спасти.