Жена встретила меня словами:
— К обеду прилетят Гай и Эми. Эта его ракета, которую запустили в пустыне, превзошла все ожидания. Гай на седьмом небе и хочет отпраздновать успех.
Я наскоро сплясал джигу, прямо как Нижинский.
— Чудно! Превосходно! Ай да Гай! У всех у нас успехи. Чудно! Превосходно! Успех за успехом!
Жена изумленно смотрела на меня.
— Ты что, пил в лаборатории спирт?
— Я пил нектар, напиток богов. Гера моя, ты — законная супруга Зевса. И у меня есть свои маленькие греки, потомки Икара!
Жена изобразила смиренный поклон:
— Не угодно ли скромного земного мартини?
— Угодно. Но сначала — божественный поцелуй.
Потом я сидел в шезлонге на террасе, потягивал коктейль и смотрел, как под косыми вечерними лучами золотятся наши живописные холмы. И мечтал. Надо изобрести несколько сот слов поблагозвучнее и обучить планерят — у них будет свой язык. И свои ремесла. И жить они станут в домиках на деревьях.
Я сочиню для них предания: будто они прилетели со звезд и видели, как появились среди здешних холмов первые краснокожие люди, а потом и белые.
Когда они станут самостоятельными, я выпущу их на волю. Никто еще не успеет ничего заподозрить, а уже на всем побережье обоснуются колонии планерят. И в один прекрасный день кто-нибудь увидит планеренка. Газеты поднимут очевидца на смех.
А потом колонию обнаружит какой-нибудь ученый муж и станет наблюдать. И придет к заключению: “Я убежден, что у них есть свой язык и они разумны”.
Правительство опубликует опровержения. Репортеры примутся “устанавливать истину” и спрашивать: “Откуда явились эти пришельцы?” Правительство волей-неволей признает факт. Лингвисты вплотную возьмутся изучать несложный язык планерят. Выплывут на свет божий предания.
Планерятская мудрость будет возведена в культ, а ведь из всех видов комедии всякие культы и суеверия, по-моему, самые потешные.
— Ты меня слушаешь, милый? — с терпеливым нетерпением спросила жена.
— А? Да-да, конечно!
— Чудак, ты ни слова не слыхал. Сидишь и ухмыляешься неизвестно чему. — Она поднялась и дала мне еще мартини. — На, может быть, это тебя отрезвит.
Я ткнул пальцем вверх:
— Вот, наверно, Гай с Эми.
Из-за гряды холмов показался вертолет и полетел невысоко над дубовой рощей прямо к нам. Гай мягко посадил его на площадке. Мы пошли навстречу гостям. Я помог Эми выйти и обнял ее. Гай соскочил наземь, спросил быстро:
— У вас телевизор включен?
— Нет, — сказал я. — А что, надо включить?
— Передача сейчас начнется. Я боялся — опоздаем.
— Какая передача?
— Из ракеты.
— Из ракеты?
— Очнись, милый! — взмолилась жена. — Я же тебе говорила о ракете Гая. Газеты только о ней и пишут. — И когда мы поднялись на террасу, прибавила, обращаясь к ним обоим: — Он сегодня какой-то не от мира сего. Вообразил себя Зевсом.
Я стал готовить друзьям коктейли, а сына попросил выкатить телевизор на террасу. Потом мы все уселись и, потягивая мартини (детям дали фруктовый сок), смотрели эту самую передачу.
Какой-то малый из Калифорнийского технологического давал пояснения к чертежам многоступенчатой ракеты. Послушав немного, я поднялся.
— Мне надо заглянуть в лабораторию, кое-что проверить.
— Подожди минуту, — запротестовал Гай. — Сейчас покажут пуск.
Жена поглядела на меня… сами знаете, как в этих случаях смотрят жены. Я сел.
На экране появилась стартовая площадка в пустыне. И наш друг Гай самолично объяснял, что, когда он нажмет вот эту кнопку, люк третьей ступени огромной ракеты, виднеющейся позади него, закроется, а через пять минут корабль взлетит.
Гай на экране нажал кнопку. Гай рядом со мной вроде как ахнул тихонько. Люк на экране медленно закрылся.
— А лихо ты выглядишь, — сказал я. — Настоящий космический волк. Во что это ты выпалил?
— Милый… по-жа-луй-ста… помолчи!
— Да уж, пап! Вечно ты остришь некстати.
Гай на экране, крупным планом, страшно серьезный, что-то еще объяснял, и только тут до меня дошло: это та самая ракета с научной аппаратурой, ее давно собирались запустить на Луну. Она будет оттуда передавать информацию по радио. Вот это да! Мне стало совестно за мое легкомысленное поведение, я дотянулся до Гая и похлопал его по плечу. У меня даже мелькнуло — не сказать ли ему про планерят? Но я тут же раздумал.
У основания ракеты возник огненный шар. Тяжеловесная башня словно чудом поднялась в воздух, миг будто стояла на огненной колонне — и скрылась из глаз.
На экране опять была студия, диктор объяснил, что фильм, который мы только что видели, снят позавчера. А сегодня уже известно, что третья ступень ракеты успешно прилунилась на южном берегу Моря Ясности. И он показал на большой лунной карте место посадки.
— Отсюда передатчик, получивший прозвище Чарли-Ракета, несколько месяцев будет сообщать научные данные. А сейчас, леди и джентльмены, мы предоставим слово самому Чарли-Ракете. Слушайте Чарли-Ракету!
На экране появился циферблат часов, несколько секунд было тихо.
— Вот здорово, дядя Гай! — прошептал мой сын.
— Знаешь, Эми, у меня даже голова кружится, — сказала жена.
И вдруг на экране возник лунный пейзаж, совсем такой, как всегда рисуют. И зазвучал голос автомата:
— Говорит Чарли-Ракета с места посадки у Моря Ясности. Привет, Земля! Сначала я на пятнадцать секунд дам панораму Гор Менелая. Потом на пять секунд направлю объектив на Землю.
Телекамера медленно поворачивалась, перед глазами торжественно проплывали застывшие, устрашающие дикие горы. В конце этого кругового движения передний план пересекла тень от вертикально стоящей третьей ступени ракеты.
Внезапно камера метнулась прочь, мгновение настраивалась на фокус — и мы увидели Землю. В этот час над Калифорнией Луна еще не взошла. Мы смотрели на Африку и Европу.
— Говорит Чарли-Ракета. До свидания, Земля.
Ну, тут экран погас, и на террасе поднялась кутерьма. Гай, огромный взрослый дядя, утирал слезы радости. Женщины обнимали и целовали его. И все разом что-то кричали.
При помощи биоускорителя я сократил срок зародышевого развития планерят до одной недели. Потом, опять же с его помощью, ускорил их дальнейшее развитие и рост: младенец за месяц становился взрослым. Волею случая почти все первые младенцы оказались самочками, так что дело пошло очень быстро. К весне у меня было уже больше сотни планерят, и я выключил ускоритель. Теперь пускай сами заводят детенышей.
Я составил для них язык и, пока самки в биоускорителе ожидали потомства, учил самцов. Они говорили мягко, тоненькими голосами, багаж в восемьсот слов, видимо, ничуть их не обременял.
Жена с ребятами на неделю поехали на побережье, я воспользовался случаем и украдкой вывел самого старшего самца и двух его подружек из лаборатории. Усадил их рядом с собой в джип и повез в укромную лощинку на нашем ранчо, примерно за милю от дома.
Все трое изумленно озирались по сторонам и трещали без умолку. Показывали на все кругом и одолевали меня вопросами, как на их языке называются дерево, камень, небо. “Небо” далось им не сразу.
Только теперь, вне стен лаборатории, я вполне оценил, до чего хороши мои планерята. Они на диво подходили к рощам, холмам и долинам Калифорнии. Порой они взмахивали руками, распрямляли шпоры — и распахивались великолепные крылья.
Прошло почти два часа, прежде чем самец поднялся в воздух. Позабыв на минуту о новом незнакомом мире, который так забавно и любопытно было осматривать, он погнался за подружкой. Она по обыкновению только того и хотела, чтобы он ее поймал, и неожиданно остановилась у подножья невысокого бугра. Он, наверно, хотел прыгнуть за нею. Но, когда он развел руки, шпоры расправились и золотые крылья рассекли воздух. Охотник внезапно взмыл над беглянкой. Ветерок подхватил его, понес выше, выше, и на долгие секунды он повис в тридцати футах над землей.
Он повернул ко мне жалостную рожицу, испуганно нырнул вниз головой, и его понесло прямиком на куст терновника. Невольно он отпрянул, золотой молнией метнулся к нам и свалился в траву.
Обе самочки подбежали к нему раньше меня, гладили его, суетились, так что я не мог до него добраться. Вдруг он взвизгнул, громко засмеялся. И пошла потеха.
Они учились с блеском и очень быстро. Они созданы были не для полета, а для того, чтобы планировать, скользить на крыле. И вскоре они уже овладели этим искусством: проворно вскарабкаются на дерево, прыгнут — и плывут по воздуху сотни футов, описывая изящные виражи, петли, спирали и, наконец, мягко приземляются.
Я громко рассмеялся, предвкушая счастливые минуты. Подождите, пока первую парочку представят шерифу! Подождите, пока в наши края прикатят репортеры из “Кроникл” и увидят все это своими глазами!
Понятно, планерятам не хотелось возвращаться в лабораторию. Среди холмов струился ручеек, в одном месте он разливался вполне приличным озерком. Малыши забрались туда и стали шлепать длинными руками по воде и усердно мыть друг друга. Потом вылезли и растянулись на спине, раскинув крылья во всю ширь, чтобы просохли.
Я смотрел на них с нежностью и думал, разумно ли оставить их тут. Что ж, рано или поздно этого не миновать. И сколько бы я ни объяснял им, как надо себя вести, чтобы выжить, толика практического опыта будет куда полезней. Я подозвал самца.
Он подошел, сел на корточки, локтями оперся оземь, руки скрестил на груди — видно, готовился к обстоятельной беседе. И заговорил первый:
— Пока не пришли краснокожие люди, мы жили в этом месте?
— Вы жили в таких же местах, повсюду среди гор. Теперь вас осталось очень мало. За то время, пока вы были у меня в доме, вы, естественно, забыли, как надо жить под открытым небом.
— Мы опять научимся, мы хотим остаться здесь.
У него была такая серьезная, озабоченная рожица, что я протянул руку и ободряюще потрепал его по гривке.
Над нами послышался шелест крыльев. Два лесных голубя пролетели над ручьем и скрылись в ветвях дуба на другом берегу.