– И тебе счастливого Рождества, – ответил Питер и вышел.
Его собственная комната показалась ему странно чужой и пустой. В ней не было ничего, что как-то отражало бы его личность. То было сознательное решение с его стороны – любое проявление индивидуальности дало бы преимущество Валентине в их бесконечной дуэли. Но сейчас, когда в его ушах все еще звучали материнские обвинения в бесчувственности, спальня казалась ему настолько стерильной, что он возненавидел того, кто предпочел в ней жить.
Вернувшись в гостиную, он полез в коробку с рождественскими чулками и извлек всю кучу. Мать вышила на каждом чулке их имена и символические картинки. На его собственном чулке был изображен космический корабль, а на чулке Эндера – паровоз. Ирония судьбы: придурок Эндер оказался в космосе, а он, Питер, застрял на Земле с ее паровозами.
Сунув руку в чулок Эндера, Питер заговорил, изображая куклу-перчатку:
– Я самый любимый у мамочки, и я был очень, очень хорошим!
В чулке что-то болталось. Засунув руку глубже, Питер вытащил пятидолларовую монету – никель, как ее называли, хотя эта стоила в десять раз дороже той, давно вышедшей из употребления, монетки.
– Что, подворовываешь из чужих чулков? – спросила мать, стоя в дверях.
Питер смутился, будто его в самом деле застали за преступлением.
– Чулок показался тяжелым, – ответил он. – Я просто посмотрел, что там.
– Что бы там ни было, оно все равно не твое, – весело бросила мать.
– Я и не собирался его себе оставлять, – сказал Питер. Хотя, естественно, он именно так бы и поступил, предполагая, что о монетке просто забыли и никто ее не хватится. Но именно над этим чулком рыдала мама. И она точно знала, что там лежал никель. – Ты что, все так же каждый год что-то кладешь в его чулок? – недоверчиво спросил он.
– Чулки наполнял Санта, – ответила мать. – Я тут ни при чем.
Больше всего пугало то, что в ее голосе не слышалось ни малейшей иронии. Кто знает, может, она и впрямь в это верила?
– Ох, мама… – покачал головой Питер.
– Тебя это никак не касается, – сказала она. – Не лезь не в свое дело.
– Но это же ненормально, – заявил Питер. – Оплакивать своего маленького героя, как будто он умер. С ним все в порядке. Он не собирается умирать, он в самой стерильной и охраняемой школе во всей вселенной, а когда он победит в войне, то вернется домой, его радостно встретят парадом с конфетти, и он крепко тебя обнимет.
– Положи пять долларов обратно, – велела мать.
– Положу.
– При мне.
Невероятно.
– Ты что, мне не доверяешь, мама? – спросил Питер с деланой обидой, пытаясь скрыть, что оскорблен по-настоящему.
– В том, что касается Эндера, – нет, – ответила мать. – Или меня, если уж на то пошло. Монета принадлежит Эндеру. На ней не должно оставаться ничьих отпечатков пальцев, кроме его собственных.
– И Санты, – добавил Питер.
– И Санты.
Он бросил монетку обратно в чулок.
– А теперь убери его.
– Ты хоть понимаешь, что меня все больше и больше подмывает его сжечь? – спросил Питер.
– И ты еще удивляешься, почему я тебе не доверяю?
– А ты еще удивляешься, почему я такой недружелюбный и почему мне нельзя доверять?
– Тебе хоть немного не становится тревожно при мысли, что я вынуждена ждать, пока ты уйдешь из дома, прежде чем смогу позволить себе потосковать по моему малышу?
– Можешь делать что хочешь, мама, и когда захочешь. Ты взрослая. У взрослых все деньги, и они полностью свободны.
– Ты и впрямь самый глупый умник в мире, – заметила мать.
– Еще раз, просто для справки, назови причины, по которым я должен чувствовать себя любимым и уважаемым в собственной семье.
– Я же только по-хорошему. Любя.
– Кто бы сомневался, мама.
Убрав чулок обратно в коробку, Питер начал вставать со стула, но мать, подойдя ближе, усадила его обратно, вновь достала чулок Эндера и сунула внутрь руку.
Питер вынул монету из кармана рубашки и протянул ей.
– Стоило попробовать, как думаешь?
– Ты все еще настолько завидуешь младшему брату, что домогаешься всего, что ему принадлежит?
– Это всего лишь пятак, – ответил Питер, – и Эндер все равно его не потратит. Я вложу его в дело, и пусть идут проценты, пока Эндер не вернется – лет через шесть-восемь, или когда там.
Наклонившись, мать поцеловала его в лоб.
– Одному Богу ведомо, почему я все равно тебя люблю.
Бросив монету в чулок, она положила его в коробку, шлепнула Питера по руке и вышла из комнаты.
Руку жгло от шлепка, но больше всего жгло там, где губы матери коснулись его лба.
3. Дьявольские вопросы
Зак сел вместе с незнакомцем в машину на воздушной подушке. Один из солдат занял место за рулем, остальные погрузились в машину побольше, выглядевшую довольно-таки опасно.
– Я капитан Брайдеган, – представился незнакомец.
– Мне все равно, как вас звать, – ответил Зак.
Капитан Брайдеган промолчал. Зак тоже.
Когда они подъехали к дому Зака, дверь была распахнута настежь. Внутри ждала женщина, перед которой на кухонном столе были разложены бумаги, а также груда деревянных кубиков и прочие принадлежности, включая небольшое устройство. Вероятно, заметив взгляд Зака, она дотронулась до устройства и объяснила:
– Это диктофон. Чтобы другие могли потом услышать нашу беседу и оценить ее.
«Порабощенная молния», – подумал Зак. Еще одно орудие Сатаны, с помощью которого тот ловит в свои сети людские души.
– Меня зовут Агнес О’Тул, – сказала женщина.
– Ему все равно, – заметил Брайдеган.
Зак протянул руку:
– Рад познакомиться, Агнес О’Тул.
Неужели этот Брайдеган не понимал, что все мужчины обязаны проявлять к женщинам доброту и вежливость, ибо предназначение женщин – сойти в долину теней, чтобы принести в мир новые души, которые обретут непорочность и смогут служить Господу? До чего же прискорбное невежество!
– Подожду здесь, – сказал Брайдеган. – Если, конечно, Зак не против.
Похоже, он ждал ответа.
– Мне все равно. – Зак даже не взглянул на него. Этот человек уже доказал, что способен на насилие, а значит, был безнадежно порочен. Он не имел никакого авторитета в глазах Бога, но тем не менее хватал Зака за плечи, будто имел на то право. Лишь отец считал своим долгом совершать над Заком обряд очищения, никто другой не смел до него дотрагиваться.
– Отец его бьет, – сказал Брайдеган и вышел.
Агнес посмотрела на мальчика, слегка подняв брови, но Зак не счел нужным что-либо объяснять. Они наверняка знали о наказании порочной плоти еще до того, как пришли сюда, – с чего бы иначе Брайдеган сорвал с него рубашку и показал отметины от розог? Брайдеган и Агнес явно хотели как-то воспользоваться его шрамами – словно считали, будто Зак нуждается в утешении и защите.
От отца? От орудия, которое избрал Господь, чтобы воспитать из Зака мужчину? С тем же успехом человек мог поднять свою ничтожную руку на Господа, пытаясь помешать ему править миром.
Агнес начала тест. Когда она спрашивала о том, что Зак знал, он отвечал прямо, как велел ему отец. Однако половина вопросов касалась совершенно неизвестных ему вещей. Возможно, про них показывали по видео, которое Зак ни разу в жизни не смотрел, а может, про них говорилось в сети, о которой Зак знал лишь, что это мерзкая паутина из молний, брошенная под ноги глупым душам, чтобы захватить их и утащить в ад.
Агнес разложила кубики, а потом велела отвечать на вопросы о них. Зак сразу же понял, в чем смысл теста. Протянув руку, он забрал у нее кубики, а потом сложил их, изобразив каждый из нарисованных в двух измерениях на бумаге примеров – кроме одного.
– Из этих кубиков его не собрать, – сказал он.
Она убрала кубики. Следующий тест назывался «Диагностика мировоззрения: вариант для христианских фундаменталистов». Поскольку она сразу же прикрыла заглавие, стало ясно, что Заку не положено знать, на предмет чего его тестируют.
Сперва были вопросы о сотворении мира, Адаме и Еве. Зак прервал ее, процитировав отца:
– Книга Бытия представляет собой лучшее, что смог создать Моисей, объясняя эволюцию тем, кто даже не знал, что Земля круглая.
– Ты веришь в эволюцию? Тогда как насчет того, что Адам был первым человеком?
– Имя Адам означает «многие», – сказал Зак. – В том стаде приматов было много самцов, когда Господь выбрал одного из них и, коснувшись его Святым Духом, вложил в него человеческую душу. Именно Адам первым обрел язык и дал имена другим приматам, которые выглядели как он, но не были людьми, ибо Господь не наделил их человеческими душами. В Писании говорится: «И нарек Адам имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для Адама не нашлось помощника, подобного ему». На самом же деле Моисей писал намного проще: «Адам дал имена всем зверям, не созданным по образу и подобию Божьему. Никто из них не мог с ним говорить, и ему было крайне одиноко».
– Ты знаешь, что изначально написал Бог? – спросила Агнес.
– Вы думаете, будто мы фундаменталисты, – ответил Зак. – Но это не так. Мы пуритане. Мы знаем, что Господь может научить нас лишь тому, что мы готовы понять. Библия написана людьми старых времен, и в ней содержится лишь то, что им было доступно. Наши научные познания намного больше, так что Господь может больше объяснить и рассказать. Вряд ли Он смог бы стать нам любящим отцом, если бы рассказывал лишь то, что могли понять люди во времена младенчества нашего вида.
Агнес откинулась на спинку стула.
– Тогда почему твой отец называет электричество молнией?
– Разве это не одно и то же? – с едва скрываемым презрением спросил Зак.
– Да, конечно, но…
– Отец называет его молнией, чтобы подчеркнуть, насколько оно опасно и насколько эфемерно, – сказал Зак. – Ваше слово «электричество» – ложь, чтобы убедить вас, что, поскольку оно течет по проводам и меняет состояние полупроводников, молния укрощена и больше не представляет опасности. Но Господь говорит, что именно в ваших машинах молния опаснее всего, ибо молния, которая ударяет с неба, может лишь повредить твоему телу, в то время как молния, которая укротила тебя и обучила посредством машин, может похитить твою душу.