– Прошу прощения за беспокойство, но я дочь Дорабеллы Тоскано, и…
Женщина, похоже, стояла прямо за дверью, поскольку та распахнулась, прежде чем Алессандра успела договорить.
– Дорабелла Тоскано умерла! Откуда у мертвой может быть дочь?
– Моя мать жива, – ошеломленно ответила Алессандра. – Вы записаны в приходской книге как моя крестная.
– Самая большая ошибка в моей жизни. Она выходит замуж за этого свинтуса, этого посыльного-велосипедиста, когда ей и пятнадцати не исполнилось, – и все почему? Потому что брюхата тобой, вот почему! Она думает, будто замужество вернет ей непорочность! А потом ее идиот-муженек попадает под трамвай. Я ей говорила – Бог есть! Катись к черту!
Дверь перед носом Алессандры захлопнулась.
Она проделала немалый путь, и бабушка не могла прогнать ее просто так. Они даже толком взглянуть друг на друга не успели.
– Но я же ваша внучка, – сказала Алессандра.
– Как у меня может быть внучка, если у меня нет дочери? Скажи своей мамаше, что, прежде чем посылать свое отродье попрошайничать у меня под дверью, пусть сперва явится сама и как следует извинится.
– Она улетает на другую планету! – воскликнула Алессандра.
Дверь снова распахнулась.
– Да она совсем рехнулась, – сказала бабушка. – Заходи, садись. Расскажешь, каких еще глупостей она натворила.
Квартира выглядела идеально чистой. Сама обстановка являла собой дешевый китч, где в диком количестве присутствовали керамические фигурки и аляповатые картинки в рамках, – но все блестело, ни единой пылинки. Диван и кресла скрывались под грудами одеял, накидок и маленьких вышитых подушек, так что сесть было негде. Бабушка ничего не стала трогать, и в конце концов Алессандра уселась прямо на подушки.
Внезапно почувствовав себя предательницей по отношению к матери, словно ябеда на школьном дворе, Алессандра попыталась смягчить гнев Изабеллы.
– Я знаю, у нее есть свои причины, и мне кажется, она искренне верит, будто поступает так ради меня…
– Ну да, да, и ты этого не хочешь. Так что она там ради тебя натворила? У меня нет столько времени!
У женщины, вышившей все эти подушки, времени наверняка имелось в избытке, однако Алессандра оставила ее язвительное замечание без ответа.
– Она подала заявку на переселение в колонию и получила добро.
– В колонию? Нет никаких колоний. Это все теперь самостоятельные страны. Даже у Италии не было настоящих колоний со времен Римской империи. С тех пор итальянцы, считай, мужики без яиц, и от них больше никакого толку. От твоего деда, упокой Господь его душу, тоже, в общем-то, не было толку – никогда не мог за себя постоять. Все вертели им, как пожелают. Но он, по крайней мере, тяжко трудился и обеспечивал меня, пока моя неблагодарная дочь не плюнула мне в лицо и не вышла замуж за того мотоциклиста. Твой папаша вообще ни гроша не заработал.
– Во всяком случае, с тех пор как умер, – с трудом сдерживая злость, бросила Алессандра.
– Я говорю про те времена, когда он был жив! Постоянно отлынивал от работы, а может, и наркотой баловался. Может, ты вообще кокаиновое дитя.
– Сомневаюсь.
– Тебе-то откуда знать? – спросила бабушка. – Ты тогда и говорить еще не умела! – (Алессандра молча ждала.) – Ну, рассказывай.
– Я уже рассказала, но вы мне, похоже, не поверили.
– Про что ты рассказала?
– Про колонию. Мы летим на космическом корабле на одну из планет жукеров, чтобы заниматься там сельским хозяйством.
– А жукеры не станут возражать?
– Никаких жукеров больше нет, бабушка. Их всех убили.
– Грязная работенка, но без нее никуда. Если бы мне встретился тот парень, Эндер Виггин, я бы дала ему список тех, кого стоило бы уничтожить раз и навсегда. А от меня ты чего хочешь?
– Я не хочу лететь в космос с мамой. Но я несовершеннолетняя. Если бы вы согласились стать моим опекуном, я могла бы остаться дома. Таков закон.
– Твоим опекуном?
– Да. Присматривать за мной и обеспечивать меня. Я могла бы жить с вами.
– Убирайся.
– Что?
– Вставай и проваливай. Ты что, думаешь – здесь отель? Где, по-твоему, ты собралась спать? На полу, чтобы я споткнулась ночью и сломала ногу? Для тебя здесь нет места. Так и знала, что ты начнешь что-то требовать. Вон!
Спорить не имело смысла. Мгновение спустя Алессандра уже мчалась вниз по лестнице, багровая от злости и унижения. Эта женщина оказалась еще более сумасшедшей, чем мать.
«Мне некуда идти, – подумала Алессандра. – Но разве по закону мама может заставить меня лететь силой? Я уже не младенец и даже не ребенок. Мне скоро четырнадцать. Я умею читать, писать и делать разумный выбор».
Вернувшись в Монополи, Алессандра не пошла сразу домой. Все равно пришлось бы как-то объяснять, где она была, – так почему бы и не задержаться? Может, контора проекта «Распространение» еще открыта?
Но контора оказалась закрыта, и Алессандра не смогла даже взять брошюру. Да и какой смысл? Самое интересное есть в сети. Можно было остаться после школы и найти все что надо. Но вместо этого она отправилась в гости к бабушке.
«Вот тебе и разумный выбор», – усмехнулась Алессандра.
Мать сидела за столом, перед ней стояла чашка шоколада. Подняв взгляд, она проследила, как Алессандра закрывает дверь и ставит на пол рюкзак, но промолчала.
– Мама, извини, я…
– Можешь не врать, – тихо ответила мать. – Старая ведьма уже звонила мне и наорала за то, что я тебя подослала. Я, как обычно, повесила трубку, а потом отключила телефон.
– Извини, – повторила Алессандра.
– Тебе не кажется, что у меня имелись причины исключить ее из твоей жизни?
Внутри Алессандры словно сработал некий триггер, и вместо того, чтобы попытаться отступить, она взорвалась:
– Мне плевать на твои причины! – бросила она. – У тебя их может быть десять миллионов, но ты ни про одну из них мне не говорила! Ты рассчитывала, будто я стану слепо тебе повиноваться! Но своей матери ты не повиновалась, тем более слепо.
– Твоя мать – не чудовище, – ответила мать.
– Чудовища бывают разные, – сказала Алессандра. – Ты из тех, что порхают словно бабочка, но никогда не задерживаются рядом достаточно долго, чтобы вообще понять, кто я.
– Все, что я делаю, я делаю ради тебя!
– Ради меня – ничего. Все, что ты делаешь, ты делаешь ради твоего воображаемого ребеночка, которого на самом деле не существует, идеального счастливого дитяти, каковым оно не может не стать, поскольку ты полная противоположность своей мамаши. Что ж, я не такая. И в доме твоей матери есть электричество!
– Тогда иди и живи там!
– Она мне не позволяет!
– Ты бы возненавидела такую жизнь. Ничего не трогай, всегда делай так, как считает нужным она…
– И потому ты решила улететь в колонию?
– Я лечу в колонию ради тебя.
– Все равно что купить мне лифчик не по размеру. Почему бы тебе сперва не понять, кто я, прежде чем решать, что мне нужно?
– Я скажу тебе, кто ты. Ты девушка, которая слишком юна и неопытна, чтобы понимать потребности женщины. На этом пути я опережаю тебя на десятки километров – я знаю, что тебе предстоит, и пытаюсь сделать твой путь легким и гладким. И знаешь что? Что бы ты там ни думала – я это сделала. Ты сражалась со мной на каждом шагу, но я немало для тебя потрудилась. Ты даже не знаешь насколько, потому что не знаешь, кем ты могла бы стать.
– И кем же я могла бы стать, мама? Тобой?
– Мной ты никогда не станешь, – ответила та.
– Да что ты говоришь? Тогда кем? Неужели… ею?
– Нам никогда не узнать, кем бы ты могла стать. Потому что ты уже такая, какой я тебя сделала.
– Неправда. Я просто притворяюсь такой, чтобы выжить в твоем доме. А внутри я для тебя совсем чужая. Ты не знаешь меня, но хочешь утащить за собой в космос, даже не спросив, что я думаю об этом. Для тех, к кому относились так, как ты ко мне, раньше было специальное слово. Их называли рабами.
Больше всего Алессандре сейчас хотелось сбежать к себе в комнату и хлопнуть дверью. Но своей комнаты у нее не было – она спала на диване в кухне.
– Понимаю, – кивнула мать. – Пойду к себе. Можешь захлопнуть за мной дверь.
Алессандру тут же разозлило, что Дорабелла прочитала ее мысли, но она не закричала, не набросилась на мать с кулаками, не повалилась в истерике на пол, даже не рухнула на диван, зарывшись лицом в подушку. Вместо этого она лишь села за стол напротив и спросила:
– Что на ужин?
– Вот как? Надо понимать, дискуссия окончена?
– Можешь продолжать, пока готовишь. Я есть хочу.
– У нас ничего нет – я еще не дала окончательного согласия, потому что пока не решила, будем ли мы в полете спать или бодрствовать, так что подъемные нам пока не дали, и у нас нет денег, чтобы купить еду.
– И как нам быть с ужином?
Мать лишь отвела взгляд.
– Знаю, – радостно заявила Алессандра. – Поехали к бабушке!
Мать яростно уставилась на нее.
– Мама, – сказала Алессандра, – как у нас могут закончиться деньги, если мы получаем пособие? Другим, кто получает пособие, хватает и на еду, и на оплату счетов за электричество.
– А ты как думаешь? – спросила мать. – Оглянись вокруг. Куда я потратила все правительственные деньги? Где вся роскошь? Загляни в мой шкаф и посчитай мои наряды.
– Никогда об этом не задумывалась, – помолчав, призналась Алессандра. – Мы что, задолжали мафии? Или задолжал отец, до того как умер?
– Нет, – презрительно бросила мать. – У тебя теперь есть вся необходимая информация, но ты так ничего и не поняла, хоть ты уже такая взрослая и умная.
Алессандра даже представить не могла, что имеет в виду мать. Никакой новой информации она не получала. И она была слишком голодна, чтобы думать.
В шкафчиках нашлась коробка сухой вермишели и банка черного перца. Налив в кастрюлю немного воды, она поставила ее на плиту и включила газ.
– Для пасты нет соуса, – сказала мать.
– Есть перец. Есть масло.
– С одними лишь перцем и маслом вермишель есть нельзя. Все равно что пихать в рот горстями сырую муку.