Алессандра почувствовала, что краснеет.
– Мама! Не думай, будто я не догадываюсь, что у тебя на уме!
– Почему бы и нет? Ему все равно придется на ком-то жениться на той далекой планете. Почему бы и не на тебе? – Мать вдруг тоже покраснела и прижала ладони к щекам. – Ох, Алессандра, я так боялась тебе рассказать, но теперь я ужасно рада, и ты тоже обрадуешься!
– О чем рассказать?
– Мы ведь решили провести полет во сне, помнишь? Так вот, я пошла в контору, чтобы отдать бумаги, и увидела, что по ошибке поставила галочку в другой графе – бодрствовать, учиться и войти в первую волну колонистов. И подумала – что, если мне не разрешат исправить ошибку? Я решила, что заставлю их во что бы то ни стало! Но когда я села напротив той женщины, я вдруг испугалась и не стала ничего говорить, просто струсила и отдала бумаги. Теперь, однако, я понимаю, что вовсе не струсила – моей рукой воистину водил Господь, поскольку теперь ты весь полет будешь не спать. Сколько четырнадцатилетних останется бодрствовать на корабле? Думаю, только ты и Эндер. Вы двое.
– Вряд ли он влюбится в такую глупую девчонку, как я.
– У тебя превосходные оценки, к тому же умный парень не ищет девушку умнее себя – он ищет ту, которая его полюбит. Он солдат, который никогда не вернется домой с войны. Ты станешь ему подругой, хорошей подругой. Пройдут годы, прежде чем вам придет время пожениться. Но когда это время придет, он уже будет тебя знать.
– А ты, может, выйдешь замуж за Мэйзера Рэкхема?
– Если ему повезет, – ответила мать. – Но меня устроит любой старик, который попросит моей руки, – лишь бы ты была счастлива.
– Я не выйду замуж за Эндера Виггина, мама. Даже не надейся.
– Не смей мне говорить, на что мне надеяться. Но меня устроит, если ты просто станешь его подругой.
– Меня вполне устроит, если я не описаюсь, впервые его увидев. Он самый знаменитый человек на планете, величайший герой во всей истории!
– Не описаться – уже неплохо для первого шага. Мокрые штаны особо не впечатляют.
Учебный год закончился. Им выдали инструкции и билеты. Сперва нужно было ехать поездом до Неаполя, а потом лететь в Кению, где собирались колонисты из Европы и Африки, чтобы сесть на космический челнок. Последние несколько дней мать и дочь посвятили всему, что так любили в Монополи, – бродили по берегу и маленьким паркам, где Алессандра играла в детстве, ходили в библиотеку, прощались со всем, что придавало радость их городской жизни. Побывали они и на могиле отца, в последний раз положив на нее цветы.
– Жаль, что ты не можешь полететь с нами, – прошептала мать, но Алессандра подумала: если бы он был жив, пришлось бы им лететь в космос, чтобы найти свое счастье?
В свой последний вечер в Монополи они вернулись домой поздно, а когда подходили к дому, увидели сидевшую на крыльце у подъезда бабушку. Едва их заметив, она вскочила и начала вопить, хотя слов с такого расстояния было не разобрать.
– Давай не будем возвращаться, – сказала Алессандра. – Там все равно нет ничего нужного.
– Нам надо собрать вещи для поездки в Кению, – возразила мать. – К тому же я ее совсем не боюсь.
Они двинулись дальше по улице под взглядами соседей, которые высовывались из окон, чтобы посмотреть, что происходит. Голос бабушки становился все отчетливее.
– Неблагодарная дочь! Собираешься украсть мою любимую внучку и забрать ее в космос! Я никогда ее больше не увижу, а ты мне даже ничего не сказала, не дав мне попрощаться! Какое же ты на самом деле чудовище! Тебе всегда было на меня наплевать! Ты бросила меня в старости – где твой дочерний долг? Эй, соседи, что скажете о такой доченьке? Вы знали, что среди вас живет столь неблагодарная сволочь?..
И так далее, и тому подобное.
Но Алессандра не чувствовала стыда – завтра они уже не будут соседями этим людям, так что ей было все равно. К тому же любой разумный человек понял бы, что нет ничего удивительного в желании Дорабеллы Тоскано забрать свою дочь от злобной ведьмы, от которой если где и можно скрыться, то только в космосе.
Бабушка встала прямо перед матерью и заорала ей в лицо.
Не говоря ни слова, мать обошла ее и направилась к подъезду, но дверь открывать не стала. Повернувшись, она подняла руку, давая бабушке знак замолчать.
Бабушка, однако, замолкать не собиралась.
Мать продолжала стоять с поднятой рукой, и бабушка наконец завершила свою тираду словами:
– Ну надо же, теперь она желает со мной поговорить! А что собралась лететь в космос – об этом она говорить не желала! И только теперь, когда я сама явилась сюда с разбитым сердцем, она удосужилась со мной пообщаться! Ну давай, говори! Чего ты ждешь? Я слушаю! Что тебе мешает?
В конце концов Алессандра шагнула между ними и закричала прямо бабушке в лицо:
– С тобой невозможно говорить, пока ты не заткнешься!
Бабушка с размаху ударила Алессандру по щеке, заставив ее отшатнуться.
Мать протянула бабушке конверт.
– Здесь все деньги, что остались от наших подъемных. Все, что у меня есть, кроме одежды, которую мы берем в Кению. Я отдаю их тебе. И на этом между нами все кончено. Это последнее, что ты когда-либо от меня получишь. Не считая одного.
Она с размаху ударила бабушку по лицу.
Изабелла пошатнулась и уже собиралась вновь заорать, когда мать, беззаботная фея Дорабелла Тоскано, приблизила к ней лицо и закричала:
– Никто и никогда больше не посмеет ударить мою девочку!
Сунув конверт бабушке в блузку, она взяла ее за плечи, развернула кругом и дала крепкого пинка.
Алессандра обняла мать и расплакалась:
– Мама… я раньше не понимала… не знала…
Крепко прижимая ее к себе, мать взглянула через плечо на ошеломленно наблюдавших за ними соседей.
– Да, – ответила она, – я ужасная дочь. Но я очень, очень хорошая мать!
Кто-то из соседей захлопал в ладоши и рассмеялся, хотя другие отвернулись, недовольно прищелкнув языком. Но Алессандре было все равно.
– Дай-ка посмотрю, – сказала мать.
Алессандра отошла на шаг, и мать внимательно осмотрела ее лицо.
– Похоже, синяк, но ничего страшного. Пройдет. Думаю, к тому времени, когда ты встретишь того прекрасного, подающего надежды юношу, и следа не останется.
Обманщик
Хань-Цзы был надеждой семьи. Он носил монитор, вживленный в затылок, у самого основания черепа. Однажды, когда Хань-Цзы был совсем маленьким, отец поставил его между зеркалами в ванной, и он смог увидеть у себя на затылке крошечный красный огонек. Он спросил отца, почему у других детей нет такого же.
– Потому что ты очень важен для нас, – ответил отец. – Ты вернешь нашей семье то положение в обществе, которого нас много лет назад лишили коммунисты.
Цзы[20] сомневался, что маленький огонек на затылке поможет его семье куда-то вернуться. Не знал он и того, кто такие коммунисты. Однако запомнил слова отца, а когда научился читать, попытался найти что-нибудь про коммунистов, или про семью Хань, или про детей с красными огоньками. Но ничего такого не нашлось.
Отец играл с ним несколько раз в день. Цзы рос, постоянно ощущая ласковые прикосновения отцовских рук и видя его улыбку. Отец хвалил его, когда он узнавал что-то новое, и Цзы ежедневно стремился научиться чему-нибудь, о чем можно было рассказать отцу.
– Ты записываешь мое имя как «Тзу», – сказал Цзы, – хотя оно произносится «Цзы». «Тзу» – это старая система… Уэйда – Джайлса. Новая называется «пиньинь».
– Превосходно, мой Цзы, мой маленький повелитель, – сказал отец.
– Есть еще одна письменность, намного более старая, где для каждого слова своя буква. Ее было очень сложно изучать, а вводить в компьютер еще сложнее, и правительство перевело все книги на пиньинь.
– До чего же умный малыш, – улыбнулся отец.
– Так что теперь люди дают детям имена, которые пишутся по старой системе Уэйда – Джайлса, потому что не хотят забывать утерянную славу древнего Китая.
Улыбка исчезла с лица отца.
– Кто тебе это рассказал?
– Прочитал в одной книге, – ответил Цзы, беспокоясь, что чем-то разочаровал отца.
– Что ж, это правда. Китай лишился своей славы. Но однажды он вернет ее себе, и весь мир увидит, что мы по-прежнему Срединное царство. И знаешь, кто вернет Китаю эту славу?
– Кто, папа?
– Мой сын, мой маленький повелитель, Хань-Цзы.
– И куда делась слава Китая, которую я должен вернуть?
– Китай был центром мира, – ответил отец. – Мы изобрели все, что есть на свете. Но варварские царства вокруг Китая украли наши идеи и превратили их в ужасное оружие. Мы их не трогали, но они не желали оставить нас в покое и в конце концов пришли, чтобы разрушить власть императоров. Но Китай продолжал сопротивляться, и одним из величайших генералов в последние годы империи стал твой прославленный предок, Юань Шикай[21]. Императоры были слабы, а революционеры – сильны. Юань Шикай понимал, что слабые императоры не смогут защитить Китай, и подчинил себе правительство. Он сделал вид, будто соглашается с революционерами Сунь Ятсена[22], но затем уничтожил их и захватил императорский трон, основав новую династию. Однако затем его отравили изменники[23], и он умер незадолго до вторжения японцев[24]. Китайский народ понес наказание за смерть Юань Шикая – сперва пришли японцы, погубив многих, а затем власть перешла к коммунистам, которые правили подобно злобным императорам в течение ста лет, богатея за счет порабощенного китайского народа. Если бы ты только знал, как мечтали китайцы о временах Юань Шикая! Как же они жалели, что его убили до того, как он сумел объединить Китай против варваров и угнетателей!
Вспыхнувший в глазах отца огонь слегка пугал Цзы, но все равно приводил его в невольный трепет.