щаясь от злобных бюрократов, которым никогда не понять ни их самих, ни их жизнь. И я почти не сомневаюсь, что вы считаете так же.
– Рад, что мы пришли к одному и тому же выводу, – кивнул Дабит.
Валентина повернулась к брату:
– Эндрю, что ты узнал от льопов?
– Когда-то они умели то, что им теперь недоступно, – ответил Эндрю. – Но они об этом помнят. Они помнят, что когда-то были умнее и способнее нас.
Дабит удивленно поднял брови.
– До чего же вы безжалостный дознаватель, – усмехнулся Эндрю. – Но вы меня сломили, так что скажу вам, что я думаю. Я думаю, что льопы когда-то умели говорить.
На это Дабит уже промолчать не смог:
– Откуда вы можете знать, что некое существо умело говорить, причем когда-то?
– По тому, как они слушают. Самки, не самцы, и только пожилые. Они реагировали на мою речь и, как мне кажется, понимали ее, хотя я говорил на общем, а не на каталонском.
– Кен тоже говорил на общем, – заметил Дабит.
– Как и пираты, – кивнул Эндрю. – Но хватит и одного Кена. Будем считать, что он единственный человек, языку которого научились льопы. По пути сюда я просмотрел не меньше видеозаписей, чем вы, и должен отметить, что каждый раз, когда Кен находился в обществе льопов, он не прекращал говорить. И дело вовсе не в сентиментальности или очеловечивании инопланетного хищника. Мне показалось, что Кен поддерживал с ними разговор. И я сделал то же самое.
– Хотите сказать – они вам ответили?
– Кену они тоже не отвечали, – сказал Эндрю. – Дело не в ответах – дело в понимании. Я задавал им множество вопросов и рассказывал множество историй. Меня внимательно слушали – в смысле, взрослые самки, поскольку самцам и детенышам это быстро наскучило и они нас покинули.
– И они вам ни разу не угрожали?
– Давайте по порядку, – улыбнулся говорящий. – Мне стало ясно, что они понимают сложное повествование и, как и вы, порой мне не верят.
– Как они демонстрировали понимание? – спросил Дабит.
– Нет, они не моргали один раз вместо «да» и дважды вместо «нет», если вы об этом. Я не излагаю вам научно достоверную информацию. Только собственное восприятие и выводы.
– Прошу прощения, – ответил губернатор. – Именно это мне от вас и нужно.
– И тем не менее нам до сих пор многое непонятно, – продолжил Эндрю. – Насчет Кена, насчет льопов, а больше всего насчет того, что, как считал Кен, он сумел узнать о них. Если Кен полагал, что льопы разумны или хотя бы потенциально разумны – ведь таков стандартный подход? – (Дабит кивнул.) – Если он объявил их разумными, то вопрос о постоянном статусе становится весьма спорным. Но, с другой стороны, он работал с ними несколько лет и наверняка знал о них намного больше, чем смог узнать я. Однако при этом он ведь так и не обнаружил у них разума? – (Дабит вновь согласился.) – Так что, даже если он до какой-то степени перенял их образ жизни, он все же не зашел настолько далеко, чтобы утратить способность оценивать уровень разума. Он вовсе не считал, что льопы в их нынешнем виде годятся в кандидаты на первый разумный вид после жукеров.
– В их нынешнем виде, – повторил Дабит.
– Думаю, Кену не давали покоя записки некоторых пиратов-колонистов, в которых говорилось, будто псы рассказывали им, где найти дичь, где сажать растения, – не так уж много, к тому же под «рассказывали» могло иметься в виду «показывали».
– Даже наверняка имелось, – заметил Дабит.
– Но как считал сам Кен Аргон? – продолжал Эндрю. – Думаю, именно из-за этих пиратских записок он не мог оставить льопов в покое, пытаясь выяснить истинный смысл этих текстов. Нам льопы ничего не рассказывают и не показывают. Они ведут себя как стая гиен или волков – самцы заняты непрекращающейся игрой в «царя горы», а всем молчаливо заправляют самки. Добывают еду, кормят детенышей – и внимательно наблюдают за пытающимися досаждать им людьми.
– Ты наблюдал за ними всего один день, Эндрю, – усмехнулась Валентина, – и уже начал им досаждать? Они точно разумны.
Дабит не оценил ее юмора. Сама фраза «они разумны» приводила его в трепет. Хотя его задача заключалась в том, чтобы как можно скорее подтвердить постоянный статус для колонии Таррагона, он ничем не отличался от любого другого сотрудника ИС. Ему хотелось найти разумный вид, особенно нетехнологический, который не мог бы однажды прилететь на Землю и попытаться уничтожить человечество.
– В общем, я сделал несколько предварительных выводов, – сказал Эндрю. – А теперь предлагаю вам их опровергнуть, поскольку, как мне кажется, они на грани безумия, как и Кен Аргон.
– Это подразумевает, что кому-то известно, где проходит эта грань, – мрачно проговорил Дабит. – Я пытаюсь найти ее всю жизнь.
– Думаю, вы не раз пересекали ее туда и обратно, – улыбнулся Эндрю. – По крайней мере, так считал ваш отец.
Дабит резко взглянул на него:
– Если вы полагаете, будто вам известно, кем был мой отец, то вы утратили все мое доверие.
– То, что вам ничего не удалось выяснить, вовсе не означает, будто никто больше этого не знает, – сказала Валентина. – Жизнь не раз преподавала мне подобный урок, обычно при весьма щекотливых обстоятельствах. Но, думаю, Эндер затронул эту тему лишь для того, чтобы взволновать вас и отвлечь, считая, что так всем нам будет проще всерьез отнестись к его предложению.
– Какому предложению? – спросил Дабит, отметив, что Валентина назвала брата Эндером; возможно, она поступала так всякий раз, когда хотела его позлить.
– Я хочу увидеть третью лабораторию, – сказал Эндрю. – Но мне хотелось бы привести туда главную самку из местной стаи льопов.
– Дикого хищника, способного откусить все, что угодно, от пальца до головы, и от которого мы никак не сможем защититься? – спросил Дабит. – И вы считаете, что ничего плохого случиться не может?
– Она ничего никому не сделает, – ответил Эндрю.
– У вас что, заключен с ней договор? – поинтересовался Дабит. – Или устное соглашение? Одно тявканье означает «да»…
– Я нарисовал ей картинку, – сказал Эндрю, – а она нарисовала в ответ другую.
– Урок рисования, – усмехнулась Валентина.
– На земле, – продолжил говорящий. – Вероятно, камеры расположены не под тем углом, чтобы увидеть, чем мы занимались. Ее рисунки на удивление точны и детальны. Она уже не в первый раз общалась подобным образом.
– Ты сделал фотографии? – спросила Валентина.
Эндрю коснулся драгоценного камня на мочке уха.
– Наверняка они сделаны. Джейн отлично умеет фиксировать.
– Она может нам их показать?
– Я не хочу, – ответил Эндрю.
– Потому что мы поймем, что это на самом деле не просто картинка? – спросила Валентина.
Дабит порадовался, что Валентина делает за него его работу.
– Потому что вы не согласитесь со мной насчет того, что она означает, – сказал Эндрю. – Но я все равно прав.
– И что же, по-нашему, она должна означать? – спросил Дабит.
– По-вашему она не означает ничего, – ответил Эндрю. – Но я думаю, что льопа нарисовала ее для Кена. Мне нужно посмотреть, что находится в третьей лаборатории, но я должен взять с собой льопу.
– Ты дал ей имя? – спросила Валентина. – Когда приводишь домой питомца и просишь мамочку, чтобы та разрешила тебе его оставить, звучит куда убедительнее, если ты уже как-то его назвал.
– У нее есть имя, – сказал Эндрю, а затем дважды коротко тявкнул, издал низкое рычание и дважды вздохнул.
– И как это записать? – поинтересовался Дабит, делая вид, будто берет карандаш.
– Она на него отзывается, и, кроме нее, больше никто, – ответил Эндрю. – Сегодня утром я ее позвал. Она пришла и поговорила со мной.
– Потому что вы назвали ее по имени? – спросил Дабит.
– Никто другой ее так не называл. По крайней мере, с тех пор, как умер Кен Аргон.
– Так что она нарисовала? – настаивал Дабит. – Не важно, согласимся мы с вами или нет. Если хотите получить доступ в третью лабораторию, с льопой или без нее, вам придется мне показать, что она там изобразила.
– Когда здесь впервые появились люди, – начал Эндрю, – как минимум некоторые льопы вступили в разговор с некоторыми из колонистов. Думаю, пиратов повергло в ужас, что льопы могут понимать и воспроизводить человеческую речь.
– Но они же этого не могут, – возразил Дабит.
– И тем не менее, – ответил Эндрю.
– Откуда вы знаете? – спросил Дабит. – Вряд ли в археологических данных сохранились устные разговоры.
– Все те же записки, – сказала Валентина.
– Не записки, – покачал головой Эндрю. – Достаточно того, что она меня понимала.
– Потому что ты умеешь читать язык тела льопов, – предположила Валентина.
– Пока я летел сюда, я изучал отчеты исследовательских групп о льопах, – сказал Эндрю. – Я знаю, что искать.
– Я много раз их читал, – ответил Дабит, – но все равно не знаю.
– Потому что отчеты писали люди из ИС, объяснявшие все свидетельства разумности как «примитивное звериное общение», – сказал Эндрю. – Тем не менее такие свидетельства есть. Льопы понимают человеческую речь.
– Потому что они ушли, когда кто-то произнес слово «образец»? – спросила Валентина.
– Да, – ответил Эндрю.
– Вы о чем? – не понял Дабит.
– Покажи ему, Джейн, – сказал Эндрю.
Включился голографический дисплей, и мгновение спустя на нем появились несколько о чем-то беседовавших членов исследовательской команды и два спокойно лежавших неподалеку льопа. Ничего было не разобрать, пока возглавлявшая группу женщина не сказала: «По протоколу мы должны исследовать несколько образцов и доложить о результатах». Два льопа тут же вскочили и покинули поле зрения.
– Совпадение, – сказал Дабит.
– Если бы зашла речь о вивисекции, – ответил Эндрю, – еще неизвестно, кто бы кому устроил вивисекцию.
– Твоя подружка Тяф-тяф-гррр тебя понимала?
– Я пытался писать на земле буквы.
– И она поправляла за тобой? – Валентина повернулась к Дабиту. – Эндрю порой пишет с дурацкими ошибками.