Но, как я уже говорил, простое передвижение в скафандре особой практики не требует. Он делает то же, что и ты, — только лучше. Все, кроме одного: если где зачешется, остается только терпеть. Если когда-нибудь раздобуду скафандр, в котором можно почесать меж лопаток, честное слово, я на нем женюсь.
В МП скафандры бывают трех видов — полевой, командный и разведывательный. Скафандры разведчиков — скоростные, и район их действия поэтому обширней, но оружия они несут немного. У «командных» — более мощные мускулатура и двигатели; они быстрее и прыгают выше, и в них раза в три больше радаров и прочих штук в том же роде, да еще инерциальная навигационная система. Ну а полевые — это для нас, охламонов, простых мясников, стоящих в строю с сонной рожей.
Да, в скафандры я просто влюбился! Несмотря даже на то, что именно из-за скафандра повредил плечо. Любой день, когда наше отделение выходило на учения в скафандрах, становился для меня праздником. А в тот раз я был воображаемым командиром отделения и, в соответствии с должностью, был вооружен ракетами с ядерными боеголовками — воображаемыми. Их следовало использовать в воображаемой темноте против воображаемого противника. Это, надо сказать, было нашей постоянной бедой — все воображаемое, но от тебя требуют, чтобы вел себя, как в реальной обстановке.
Мы отступали, то есть «продвигались в направлении тыла», и какой-то инструктор с помощью радиоконтроля вырубил энергию одному из наших, превратив его в раненого. Следуя принятой в МП установке, я послал к нему на выручку и уже задрал нос от того, что отдал приказ прежде, чем мой № 2 догадался сделать это сам. Предстояла следующая часть операции — следовало использовать ракеты с воображаемыми ядерными боеголовками, чтобы воспрепятствовать воображаемому противнику преследовать нас.
Наш фланг двигался не спеша. Я должен был выпустить ракету так, чтобы никто из наших не оказался вблизи от взрыва, — и в то же время взрыв накрыл бы противника, тоже находящегося достаточно близко. С запуском, конечно, тормозить не следовало. Все варианты были просчитаны заранее: мы ведь еще только учились и зелены были, как молодая травка.
По установке я должен был при помощи радара установить положение всех наших с исключительной точностью, чтобы никого не зацепило взрывом. Но время поджимало, а я не так шустр, как электровеник, да и разобраться во всех премудростях еще как следует не успел. Я решил упростить себе задачу. Подняв инфравизоры, огляделся невооруженным глазом — ведь темнота была воображаемой… Все было в порядке, и только одного из наших черт дернул торчать по соседству, в полумиле от меня. Ракета у меня была небольшая, с обычной взрывчаткой, не способная ни на что, кроме облака дыма, поэтому я на глазок прикинул цель, вынул ракетомет и нажал на «пуск».
Проводив ракету взглядом, я прыгнул дальше, гордясь собой — ни одной секунды не потерял…
…И в воздухе мне вырубили энергию! Это, конечно, ерунда — все отключается постепенно, и приземлиться можно. Упав, я стал столбом — гироскоп помог сохранить вертикальное положение, — однако двигаться я теперь не мог. Попробуй двинься, когда на тебе тонны мертвого железа!
Вместо этого я принялся ругаться про себя — кто думал, что мне устроят «аварию», когда я вроде как главный! Черт бы их взял со всеми потрохами!
Да, следовало бы мне знать, что за командиром полувзвода сержант Зим следит постоянно.
Он подскакал ко мне и поговорил со мной тет-а-тет. Он сказал, что мне следует заняться мытьем полов, раз уж я такой тормоз, что не справляюсь даже с уборкой грязной посуды. Он обрисовал мое прошлое, настоящее и наиболее вероятное будущее и добавил еще кое-какие соображения на мой счет, которых я век бы не слышал. Однако под конец он взял тоном ниже:
— И как бы, по-твоему, подполковнику Дюбуа понравилось то, что ты тут натворил?
Затем он умчался. Я остался ждать и прождал часа два — до окончания маневров. Скафандр, еще совсем недавно казавшийся легким, как перышко, точь-в-точь семимильные сапоги, теперь давал ощущение, что нахожусь я внутри железной девы. Наконец сержант вернулся, включил мне энергию, и мы на полной скорости понеслись к штабу полка.
Капитан Френкель говорил мало, но мне и этого хватило с избытком.
Затем он сделал паузу и тем самым плоским голосом, который офицеры используют для чтения нотаций, сказал:
— Если хотите, можете потребовать, чтобы ваше дело рассмотрел трибунал. Итак?
Я сглотнул и ответил:
— Никак нет, сэр! Не хочу!
До этого момента я еще плохо представлял себе, в какую историю влип.
Капитан Френкель заметно перевел дух.
— Тогда посмотрим, что скажет командир полка. Сержант, проводите арестованного.
Мы быстро пошли в другой кабинет. Увидеть самого командира полка мне предстояло впервые, и я подумал, что трибунала всяко не миновать. Пускай там присуждают, что хотят. Однако я сразу же вспомнил, как попал под трибунал Тед Хендрик — а все из-за несдержанности на язык, — и не сказал ничего.
Майор Мэллой уделил мне всего пять слов. Выслушав сержанта Зима, он произнес три из них:
— Это действительно так?
— Так точно, сэр, — ответил я, и на этом мое участие в разговоре кончилось.
Майор Мэллой сказал капитану Френкелю:
— Есть какие-нибудь надежды на то, что мы сможем сделать из него человека?
— Я уверен, что есть, сэр, — ответил капитан Френкель.
Тогда майор Мэллой сказал:
— Раз так, ограничимся административным наказанием.
И, обращаясь ко мне, добавил:
— Пять плетей.
Во всяком случае, меня не заставили долго ждать. Через пятнадцать минут доктор закончил проверять мое здоровье, а начальник охраны надел на меня специальную рубашку, которую можно было снять, не снимая наручников, — она застегивалась на «молнию» на спине. Уже звучал сигнал к построению для вечерней поверки. Я чувствовал себя точно во сне. Все происходило будто бы не со мной… Потом я понял, что так бывает, когда перепугаешься до безумия. Как в ночном кошмаре…
Зим вошел в караулку, едва отзвучал сигнал. Он бросил взгляд на начальника охраны — им был капрал Джонс, — и тот вышел. Зим подошел ко мне и сунул что-то мне в руку, шепнув:
— Вот, зажми в зубах. Помогает. Мне в свое время помогло.
Это был резиновый загубник, такие нам давали на учениях по рукопашному бою, чтобы сохранить зубы. Я сунул его в рот; на меня надели наручники и вывели наружу.
Зачитали приказ: «…за преступную небрежность в условиях боевых учений, в реальной обстановке повлекшую бы за собой смерть товарища». Потом с меня сняли рубашку и привязали к столбу…
И тут выяснилась странная вещь: когда порют тебя самого, это гораздо легче, чем смотреть на порку со стороны. То есть это, конечно, не выезд на пикник — в жизни мне больнее не бывало, а ожидание очередного удара гораздо страшней, чем сам удар. Но загубник помог — я только раз застонал, и то никто не слышал.
И тут еще одна странность: после мне ни словом никто не напомнил о порке, даже наши ребята. Зим и другие инструкторы относились ко мне точно так же, как и раньше. Доктор, осмотрев меня, смазал чем-то мою спину и велел приступать к несению службы по полной программе. Я даже малость поел за ужином и принял участие в общей болтовне за столом.
Административное наказание вовсе не оставляет следов в твоих документах — запись о нем по окончании тренировок в лагере аннулируется, и службу начинаешь совсем как новенький. Остается другая отметина.
Ты сам никогда не забудешь этой порки.
Глава 8
Наставь юношу в начале пути его; он не уклонится от него, когда и состареет.
Были у нас и еще порки, но всего несколько. И одного только Хендрика в нашем полку выпороли через трибунал — остальных, как и меня, наказали в административном порядке. И всякий раз наказание плетьми следовало утверждать на самом верху, у командира полка; а этого делать офицеры, подчиненные ему, мягко говоря, не любили. И даже тогда майор Мэллой предпочитал просто вышвырнуть провинившегося со службы — «отставка по служебному несоответствию», — чем ставить его к столбу для порки. Но вообще-то порка в административном порядке была даже своего рода комплиментом; значит, твои начальники думают, что у тебя есть характер и прочие задатки для того, чтобы стать солдатом и гражданином, — хотя в данный момент на то и непохоже.
Максимум для административного наказания получил только я — прочие отделались самое большее тремя ударами. Никто не был ближе, чем я, к тому, чтобы надеть штатское, но и у меня проскочило. Это было вроде поощрения — правда, сам я никому бы такого поощрения не пожелал.
Однако был у нас случай гораздо хуже, чем мой или Теда Хендрика, — настоящая казнь. Однажды на месте столба для порки поставили виселицу.
Я вам честно скажу, что думаю на этот счет. Этот случай не имеет никакого отношения к армии. Преступление было совершено не в лагере Кюри, и тот офицер по кадрам, который отправил парня в МП, должен бы висеть на его месте.
Этот парень дезертировал через два дня после прибытия в лагерь. Нелепо это все было и совершенно бессмысленно — почему бы ему просто не уволиться? Конечно, дезертирство — один из «способов круто подсесть», но за него в армии не принято наказывать смертью, исключая, конечно, особые обстоятельства, например «перед лицом врага» или еще что-нибудь, превращающее дезертирство из чересчур оригинального способа уволиться в преступление, которое не может остаться безнаказанным.
Армия не прилагает никаких сил к розыску и возвращению дезертиров. Зачем? Мы здесь все — добровольцы, мы в пехоте, потому что хотим быть в пехоте, и мы гордимся нашей МП, как и МП гордится нами. Если же кто думает не так и не чувствует этого всем существом своим — от мозолистых пяток до волосатых ушей, то я не хочу, чтобы он был рядом, когда начнется заваруха. Если уж меня пришибут где-нибудь, я хочу, чтобы рядом были те, кто в случае чего подберет меня с земли — просто потому, что он МП и я тоже и моя шкура ему так же дорога, как своя собственная. И никому здесь не нужны всякие «эрзацзольдатен», поджимающие хвост и ныряющие в кусты, когда попадут в переделку. Гораздо безопаснее иметь по флангу «дырку», чем этих так называемых «солдат», до сих пор пестующих в себе синдром «всеобщей воинской повинности». И раз такие бегут — то пусть бегут; они не стоят тех средств, которые придется истратить на их розыск и возвращение.