тупающих на службу колонистов выше такого процента для землян), а около трех четвертей — с Земли, из которых некоторые — с присоединившихся территорий или из других мест, где ИФМ может не преподаваться в обязательном порядке. А раз так, то я предполагал, что этот курс освободит мне малость времени для того, чтобы догнать другие, связанные с математикой.
И опять я ошибся. В отличие от школьного курса, этот засчитывался. Хотя и без экзаменов. Конечно, что-то вроде экзаменов там было, а также и контрольные, и зачеты, и всякое такое, но оценок нам не ставили. Требовалось только, чтобы преподаватель решил, что ты достоин быть офицером.
Если же он считал по-другому, то по твою душу собиралась комиссия, и вопрос стоял уже не о том, можешь ли ты быть офицером, но — можешь ли ты дальше оставаться в армии в любом чине, и не важно, если ты здорово владеешь оружием. Они решали — дать тебе дополнительный инструктаж или просто выставить обратно на гражданку.
ИФМ работает как бомба замедленного действия. Порой просыпаешься посреди ночи с мыслью: а что он в тот раз имел в виду? Правда-правда, даже учитывая, что я прошел курс в школе — тогда я просто не понимал, о чем нам толкует подполковник Дюбуа. Что там, маленький был и считал, что этот курс — просто очаровательная выходка маразматиков из министерства образования. Это же не физика и не химия; так почему бы ее не отнести к другим отвлеченным предметам? И причиной этому я считал лишь такие соображения, как приведенное выше.
У меня и в мыслях не было, что «мистер» Дюбуа пытался разъяснить мне, для чего следует драться, пока много позже я не решил, что должен драться во всяком случае.
Так для чего же я должен драться? Не абсурдно ли предоставлять мою нежную кожу насилию со стороны недружелюбных чужаков? Особенно если в любом чине платят не так уж много, рабочий день просто ужасных размеров, а условия для работы и того хуже? И ведь я мог бы в это время сидеть дома, а подобными вещами занимались бы парни с крепкими черепами, которым такие игры доставляют удовольствие… И ведь чужаки, против которых я дерусь, лично мне ничего не сделали, пока я сам не пришел и не пнул ногой их чайный столик — не глупость ли?
Драться, потому что я МП? Нет, брат, ты уподобляешься павловской собаке. Брось эти штуки и начинай думать.
Майор Рейд, наш преподаватель, был слеп, но обладал не слишком приятной привычкой «смотреть» прямо на тебя, называя твою фамилию. Мы рассматривали события, происшедшие сразу после войны между Русско-Англо-Американским Альянсом и Китайской Гегемонией. 1987 год и далее. Но в этот день мы услышали новость об уничтожении Сан-Франциско и долины Сан-Хоакин; я думал, он скажет что-нибудь об этом. Ведь сейчас уже и штатским должно быть ясно — или баги, или мы. Дерись — или умирай.
Майор Рейд не упомянул о Сан-Франциско. Он хотел, чтобы кто-нибудь из нас, обезьян, дал оценку соглашению, подписанному в результате переговоров в Нью-Дели, и обсудить тот факт, что оно игнорировало военнопленных и, таким образом, отбрасывало эту тему навсегда: прекращение военных действий привело к мертвой точке, и пленные одной стороны остались там, где были, другие же были освобождены и на всем протяжении беспорядков возвращались домой — или не возвращались, если не хотели.
Жертва майора Рейда перечислила всех освобожденных пленников: уцелевшие из двух дивизионов британских парашютистов и несколько тысяч штатских, захваченных в большинстве своем в Японии, на Филиппинах и в России и обвиненных в «политических» преступлениях.
— Кроме того, — продолжала жертва майора Рейда, — было много других военнопленных, захваченных перед войной и в течение войны, — ходили слухи, что в предыдущих войнах было захвачено много пленных и они не были освобождены. Общее количество неосвобожденных военнопленных было неизвестно. Наиболее вероятная цифра — около шестидесяти пяти тысяч.
— Почему «наиболее вероятная»?
— Э-э… Такая цифра дана в учебнике, сэр.
— Пожалуйста, будьте точнее в выражениях. Это количество было больше или меньше ста тысяч?
— Не знаю, сэр.
— Да и никто этого не знает. Было ли оно больше тысячи?
— Конечно, сэр! Наверняка.
— Еще бы — ведь гораздо больше тысячи в конце концов бежали и добрались до дома, они известны пофамильно. Я вижу, вы не читали как следует урока. Мистер Рико!
Теперь жертвой был избран я.
— Есть, сэр!
— Является ли тысяча неосвобожденных пленников достаточным поводом для начала либо возобновления войны? Учтите, что миллионы других людей могут быть и несомненно будут убиты в ходе начатой либо возобновленной войны.
Я не колебался:
— Да, сэр! Этого повода более чем достаточно.
— Хм, более чем достаточно. Отлично. Далее — один пленник, не освобожденный врагом, является достаточным поводом для начала или возобновления войны?
Тут я засомневался. Я знал, что ответил бы любой МП, — однако этот ли ответ здесь требуется?
Он резко сказал:
— Давайте же, мистер, давайте! Верхний предел у нас — тысяча. Я предлагаю вам нижний предел — один пленный. Вы ведь не можете платить по векселю, на котором написано: «Что-то между одним и тысячей фунтов», а ведь начать войну — дело гораздо более серьезное, чем выплата денег. Не будет ли преступлением подвергать опасности страну — а на самом деле две страны — для спасения одного человека? А ведь он, может быть, и не достоин этого. Или, скажем, может умереть, пока идут военные действия? Тысячи людей гибнут ежедневно… так стоит ли беспокоиться ради одного человека? Отвечайте — да или нет, — вы задерживаете класс!
Я рассердился на него и выдал ему ответ МП:
— Да, сэр!
— Что «да»?
— Не важно, сэр, — тысяча или только один. Следует драться.
— Ага! Количество пленных значения не имеет. Хорошо. Теперь обоснуйте свой ответ.
Я замешкался. Я знал, что ответил правильно, — но почему… А он продолжал погонять меня:
— Говорите же, мистер Рико. Это — наука точная. Вы сделали математическое утверждение, теперь его нужно доказать. Кто-нибудь может заявить, что вы неправы, ведь по аналогии получается, что одна картофелина имеет ту же цену — не больше и не меньше, — что и тысяча? Или нет?
— Нет, сэр.
— Почему нет? Докажите.
— Люди — это не картошка.
— Отлично, отлично, мистер Рико! Ну, я думаю, на сегодня достаточно напрягать ваш мозг. Завтра вы предоставите классу письменное доказательство вашего ответа на мой изначальный вопрос — в символической логике. Я даже подскажу вам — посмотрите примечание семь к сегодняшней главе. Мистер Сэломон! Как после смуты образовался наш нынешний политический строй? И в чем его нравственное обоснование?
Сэлли запнулся еще в первой части. Вообще-то никто не может точно сказать, как появилась наша Федерация — просто выросла. Когда в конце XX века один за другим пошли кризисы национальных правительств, что-то должно было заполнить вакуум, и во многих случаях это были ветераны, вернувшиеся с войны. Войну они проиграли, многие из них не имели работы, многие очень болезненно восприняли соглашение в Нью-Дели, особенно этот вопрос с военнопленными, зато драться они не разучились. Но это не было переворотом — это было очень похоже на то, что случилось в России в 1917-м — система разрушается, и на ее месте возникает что-то новое.
Первый известный случай произошел в Абердине (Шотландия) — и он был типичным. Несколько ветеранов объединились в «комитет бдительности», чтобы остановить грабежи и беспорядки, кое-кого повесили (включая и двух ветеранов). Они решили не принимать в свой комитет никого, кроме ветеранов. Вначале только по прихоти — друг другу они хоть немного доверяли, а остальным не верили ни на грош. Но то, что зародилось как экстренная мера, через одно-два поколения стало конституционной практикой.
Наверное, когда эти шотландцы повесили тех двоих ветеранов, они и решили, что, если уж придется это делать, они не желают, чтобы тут участвовали разные «спекулянты, чернорыночники, уклоняющиеся от призыва», — в общем, «шпаки хреновы». Пусть делают, что велено, — понял, нет? — а уж мы, обезьяны, наведем порядок. Я так думаю, потому что сам иногда чувствую то же самое… да и все историки соглашаются, что антагонизм между штатскими и солдатами, вернувшимися с войны, был гораздо сильнее, чем мы можем себе представить сегодня.
— По книге Сэлли всего этого рассказать не смог.
Наконец майор Рейд отстал от него.
— Завтра представите классу письменный ответ, три тысячи слов. Мистер Сэломон, можете ли вы назвать мне причину — не историческую, не теоретическую, но практическую причину того, что гражданские права в наши дни имеют только ветераны?
— Потому что это отборные люди, сэр. Они сообразительнее.
— Архиабсурдно!
— Сэр?
— Что, это слово для вас слишком длинно? Я сказал, что ответ ваш глуп. Военные ничуть не сообразительнее штатских. Во многих случаях штатские гораздо смышленнее. Этим, кстати, обосновывали попытку переворота как раз перед Нью-Делийским соглашением, так называемого «Восстания ученых» — дайте, мол, интеллигентской элите порулить, и получите осуществленную утопию. Конечно же, они с самого начала сели в лужу, потому что научные изыскания, несмотря на всю их общественную полезность, сами по себе не способствуют развитию чувства гражданского долга. Те, кто занимается наукой, вполне могут быть лишены гражданской ответственности. Ну, мистер, я дал вам подсказку. Можете вы ответить?
— Военные, сэр, — отвечал Сэлли, — дисциплинированны.
Майор Рейд деликатно сказал:
— Извините. Теория красива, но фактами не подтверждается. Ни вам, ни мне, пока мы состоим на службе, не дано избирательных прав, а армейская дисциплина вовсе не обязательно делает человека дисциплинированным внутренне. Преступность среди ветеранов на том же уровне, что и среди штатских. Также вы забываете, что в мирное время многие служат в нонкомбатантских частях, где дисциплина гораздо мягче. Там люди просто изматываются, перерабатывают, подвергаются опасности — однако их избирательные права ничем не отличаются от наших.