Устав завидовать, Костик принялся хвастаться. Изощряясь в сопоставлениях, он бахвалился в том традиционном духе, который характерен для пехотинцев, когда они превозносят себя перед другими родами войск. Потом, внезапно оборвав перечень преимуществ пехоты на полуслове, он с неожиданной искренностью негромко сказал:
— Эх, артиллерия, болтаю я не из-за хорошей житухи. Мечтал, если ты хочешь знать, удариться в авиацию. О «ястребке» мечтал!
— Ну и что же? — обрадованный искренностью Костика, спросил Ким.
— Захватывающая дух история! Ну, уж ради тебя, артиллерия, расскажу. Учти, в жару исповедуюсь. Мозги растоплены, а из-за друга — на костер, на плаху! Смекай, артиллерия, доппаек мыслится не как заплесневелый сухарь или котелок супа-пюре горохового, а как нечто весьма и весьма калорийное, к примеру — копченая колбаса. Уговор?
— Уговор, — пообещал Ким.
— Действие первое! — торжественно возвестил Костик, оставаясь лежать, как на пляже, на отполированном до блеска телами деревянном топчане. — Ростов-город, Ростов-Дон. Любимый город, зеленый сад и нежный взгляд. Девчонка — египетская богиня. Средняя школа, девятый «б» класс. Костик Былинников рвется в аэроклуб — зов эпохи. Медкомиссия. Зрение у Костика — рысь позавидует. Сердце — пламенный мотор. Легкие — кузнечный мех! Валерий Чкалов! Анатолий Ляпидевский! Коккинаки!
— Приняли? — с надеждой перебил Ким.
— Не выношу риторических вопросов, — рассердился Костик. — Ты что, не разбираешься в моих петличках? Может, ты дальтоник? А загубило меня, артиллерия, трижды богом проклятое вращающееся колесо. Сидел я в нем, как король, а они, медицинские швабры, так крутанули, что даже я покачнулся. На одну миллиардную секунды покачнулся и — заметили! И вот финал: вместо пятого океана, синего купола небес, глотаю прозаическую пыль с полевых дорог, можно сказать из-под копыт своих драгоценных сослуживцев. А бытие, артиллерия, как известно, определяет сознание. И на данной вилле, которую с таким усердием охраняет часовой, я стал своим в доску. Комендант говорит, что уже не представляет себе губы без моего присутствия, не хватает ему, видите ли, чего-то.
— А потом?
— Потом! — презрительно фыркнул Костик. — Египетская царица, естественно, дает мне полную отставку и без памяти втюривается в выпускника аэроклуба…
— И все?
— Ничего подобного! Действие второе! — уже без прежней торжественности объявил Костик.
Что произошло во втором действии, Костик рассказать не успел. Дверная щеколда лязгнула, и на пороге появился сержант — начальник караула.
— Выходи! — приказал он.
— На прогулку? — обрадовался Костик.
— К коменданту, — разочаровал его сержант.
Невыспавшийся комендант как-то растерянно, без обычной напускной суровости посмотрел на них.
— Курсант Макухин?
— Так точно!
— Красноармеец Былинников?
— Так точно!
— Немедленно прибыть в свои части. Построение на лагерной линейке.
— У меня еще сутки, — начал было Ким.
— Освобождаетесь досрочно, — коротко, будто объявляя строгое взыскание, отрезал комендант. — Выполняйте приказание.
Получив документы и снаряжение, Ким и Костик помчались на линейку. Обогнув опушку березовой рощи, они увидели, что там уже выстраиваются, будто на парад, воинские части. Едва Ким разыскал свой взвод и пристроился на левом фланге, как услышал усиленный динамиком, чуть надтреснутый глухой голос комиссара дивизии:
— Сегодня на рассвете вероломно, без объявления войны, гитлеровская Германия…
«Как он сказал, отец? — молнией пронеслось в голове у Кима. — Как он сказал?» «Может, мне не удастся с тобой поговорить»? Да это не отец, а настоящий колдун!»
Война… Теперь уже не в кинофильмах и не в песнях, теперь уже не в сказочных снах. Бомбы падают на Киев, на Житомир, на Одессу… Падают бомбы… Война… Какой могущественной силой обладает лишь само это слово! Поднимает на ноги миллионы и миллионы людей, обрывает самые крепкие сны, самые сладкие поцелуи, разлучает, смотрит в глаза немигающим оком… Нет, Ким еще не знает, что такое война.
Впрочем, отчего же не знает? Сигнал тревоги, и теплушки, и платформы с гаубицами, и прощай любимый город, прощай Приволжск — когда еще свидимся? Может быть, никогда. И значит, прощай, девушка с удивительными, полными необъяснимого таинства глазами, которые теперь будут сверкать перед тобой только в тревожных снах. Прощай, Москва, прощайте, мать и отец. Ты правильно, ох как правильно сделал, папка, что позвонил в самый канун войны. Теперь даже в адском грохоте боя я буду слышать твой голос, отец, буду слышать! И не подведу тебя, не подведу никогда!
После митинга мимо Кима, словно вихрь, пронесся возбужденный Костик, успел бросить на ходу:
— Мы им дадим прикурить, артиллерия! Не дрейфь! Об одном жалею: плакал мой доппаек!
«Война… — невесело подумал Ким. — Даже с гауптвахты досрочно освободили».
Спешно построившись, огневые взводы прошагали в парк. В считанные минуты гаубицы были приведены в походное положение. Специально выделенные бойцы свертывали палатки, вытряхивали и жгли солому из матрацев. Березовая роща постепенно опустела, полки в походном строю спускались с холмов на равнину, направляясь на погрузку в город.
Позже всех покидал лагерь артиллерийский полк. День был жаркий, дорога подсохла, и сухие облачка пыли вздымались шлейфами позади орудий. Расчеты шагали за гаубицами. Молодые артиллеристы, в сущности еще юнцы, любившие побалагурить, а порой и подурачиться, стали подтянутее, серьезнее. Суровость еще по-детски свежим, не отмеченным ни единой морщинкой лицам придавали каски, надетые вместо привычных пилоток. Каски быстро накалились на солнце, но бойцы шли в них с подчеркнутой гордостью, всем своим видом показывая, что путь их лежит на фронт.
Дачная трамвайная остановка, к которой приближалась батарея, напомнила Киму о его поездке в город. Он горестно вздохнул и зашагал тверже, не давая себе расслабиться. Трель трамвайного звонка вывела его из задумчивости. К остановке подкатил едва ли не тот самый вагон, в котором он ехал в тот памятный вечер. Немногочисленные, по-воскресному празднично одетые пассажиры вышли из него и тут же остановились, провожая взглядами орудия. Один из мужчин прокричал вдогонку бойцам что-то подбадривающее. Девчата ожесточенно махали руками.
Неожиданно из вагона выпрыгнула еще одна девушка. Не задерживаясь у остановки, она помчалась, сбросив туфли, по нескошенному лугу наперерез батарее.
Ким всмотрелся в эту стремительную, будто невесомо летящую над землей, девушку, и сердце его застучало так гулко и часто, словно не девушка, а он сам мчался сейчас по лугу, догоняя батарею. Нет, он не ошибся: это была она, его знакомая незнакомка!
Девушка пересекла луг и теперь бежала по дороге, вздымая легкие струйки пыли босыми проворными ногами. Эти бегущие ноги освещало яркое солнце, и Киму почудилось, что она не бежит, а летит над землей.
Она поравнялась с походной колонной, и Ким потерял девушку из виду: ее скрывали щиты орудий и шагавшие впереди бойцы. Потом она снова вынырнула из колонны, побежала по обочине, то и дело на миг приостанавливаясь, кого-то отыскивая глазами.
Ким никак не мог предположить, что она ищет именно его, и потому продолжал идти не оглядываясь. И только когда девушка очутилась возле его расчета, Ким по счастливому сиянию ее лица, по радостному короткому вскрику понял, что она прибежала именно к нему. Кто-то из бойцов, зубоскаля, звал ее в строй, но она не откликалась на шутки и смех и пошла рядом с Кимом.
— Я знала, что успею, я верила… — торопливо, задыхаясь, заговорила девушка, не глядя на Кима. — Понимаешь, верила, что еще застану тебя. А если бы не застала, ни за что не простила бы себе, ни за что!
Ким смутился, скрывая от любознательных, понимающих взглядов ребят свою нежданную радость.
— Я же говорил: лучше не «прощай», а «до свидания», — тихо, почти шепотом напомнил он ей.
— Да, я помню, помню, — подхватила она. — И все думаю: как это ты с ним справился, с Глебом? Он же здоровенный бугай, а ты такой хрупкий, ветерочком сдует…
— Не сдует, — обиделся Ким. — И прошу тебя, не надо об этом.
— Хорошо, не буду, — покорно согласилась она. — Скоро ты испытаешь себя и в настоящем бою. В настоящем! — В голосе ее прозвучала зависть. — А знаешь, сегодня утром я как ненормальная была. Еще и по радио ничего не сообщили, еще частушки передавали, а я уже места себе не находила. Вот чувствую, что-то случится, не может быть, чтобы не случилось. А там уже, оказывается, бой шел…
— Где? — не сразу понял Ким.
— «Где, где», — сердито передразнила она. — Там, на границе!
— Да, конечно, — подтвердил Ким. — В три часа тридцать минут.
— Понимаешь, уже двенадцать часов там бой идет! — горячо, возбужденно заговорила она. — И пограничники, наверное, гибнут, а ты еще здесь, еще и до города-то не дошел, а еще от города сколько километров до той границы! И плететесь спокойненько, так, будто на прогулку!
Ким удивленно посмотрел на нее. Глаза у девушки стали непривычно злыми, словно именно он, Ким, был повинен в том, что в первый день войны оказался не на границе, а в глубоком тылу.
Жердев, шедший впереди взвода, услышал ее слова и поспешил навести порядок.
— Курсант Макухин, вы почему разрешили посторонней идти в строю? — спросил он, подходя к расчету.
Ким ощутил острый прилив стыда.
— Нет-нет, он не разрешал, — смело обратившись к Жердеву, заговорила девушка. — Это я сама себе разрешила. Вы уж не гоните меня, я сейчас уйду, вот только одну просьбу передам — и уйду.
— Поймите, нельзя посторонним в строю, — настаивал Жердев.
— Я все понимаю, — покорно сказала она, — ну просто все, до каждой буковки понимаю. И если бы вы на учения шли, я бы ни за что и близко не подошла, честное слово! Но вы же на войну идете! — Девушка произнесла эти слова так, будто уже очень хорошо знала, какая она, война. И тут же, точно позабыв о существовании Жердева, повернулась к понуро шагавшему Киму: — Скажи, ты можешь мне помочь, можешь? Только правду скажи и, если не можешь, или это тебя обидит, или еще что, сразу признайся и откажись…