После чая его настроение улучшилось, – салат, приготовленный неумолимой Мартой, был очень хорош, – и он сел писать письмо Гарри. Дэджен, и Беббингтон, и Гарри – все в этом году снова прошли на выборах и остались в парламенте. Беббингтону пройти было нелегко: ходили сплетни в связи с бракоразводным процессом сэра Питера Аутрема, и о них вспомнили, когда была выставлена кандидатура Беббингтона. Но дело это замяли, и Беббингтону удалось пройти.
Дэвид написал Гарри длинное письмо. Потом взял книгу Эриха Флитнера «Опыт государственного контроля». Последнее время он зачитывался Флитнером и Максом Зерингом, в особенности его книгой «Атака на общество». Но сегодня Зеринг мало занимал его. Он все время думал о другой атаке – предстоящей атаке на Уитли-Бэй, и решил, что будет очень весело учить Сэмми плавать. А сливочное мороженое! Как бы не забыть о нем! Ведь очень может быть, что Энни питает тайную слабость к сливочному мороженому. Мороженое там настоящее итальянское, просто объедение. Неужели Энни устоит перед такой прелестью? Он откинулся назад и громко засмеялся.
Все десять дней до отъезда у него не выходили из головы Уитли-Бэй, плавание, Энни и Сэмми. Утром 19 мая он с настоящим волнением приехал на Центральный вокзал в Тайнкасл, где они с Энни уговорились встретиться. В последнюю минуту его задержали в суде, где разбиралось дело о выплате какой-то компенсации рабочим, и он поздно примчался к билетной кассе, где Энни и Сэмми уже дожидались его.
– А я боялся, что опоздаю! – воскликнул он, улыбаясь, запыхавшись и подумав про себя, что хорошо быть молодым, способным радостно волноваться и бежать что есть духу.
– Времени у нас еще много, – сказала Энни со свойственной ей положительностью.
Сэмми не говорил ничего – ему наказали не болтать, – но сияющие синие глаза на великолепно вымытом лице выражали целую гамму чувств.
Они сели в поезд, идущий в Уитли-Бэй. Дэвид нес чемоданы. Энни это не понравилось, она хотела сама нести свой (вернее, чемодан, взятый ею на время у Пэта), потому что он был тяжелый и слишком потрепанный: неудобно, чтобы Дэвида видели с таким чемоданом. У Энни был такой расстроенный вид, словно она считала это верхом неприличия, а между тем она сама часто таскала корзину с рыбой в три раза тяжелее. Впрочем, протестовать она не посмела. Они вошли в купе, раздался свисток, и поезд тронулся.
Сэмми уселся в углу, рядом с Дэвидом, а Энни – напротив. Когда поезд, миновав предместья, помчался среди полей, Сэмми пришел в величайший восторг и, забыв, что дал клятву молчать, щедро делился впечатлениями с Дэвидом.
– Посмотри, какой паровоз! А вагоны, а кран! – кричал он. – Ох, смотри, какая большая труба! Никогда еще я не видал такой большой трубы!
Труба вызвала серьезный и увлекательный разговор о тех, кто чинит трубы, и о том, как восхитительно, должно быть, стоять на верхушке трубы («на такой высоте!»), где между тобой и землей – двести футов пустого пространства!
– Уж не хочешь ли ты стать кровельщиком, когда вырастешь, Сэмми? – спросил Дэвид с улыбкой в сторону Энни.
Сэмми покачал головой.
– Нет, – сказал он как-то сдержанно. – Я буду тем же, чем мой папа.
– Шахтером? – спросил Дэвид.
– Да, вот кем я хочу быть, – твердо заявил Сэмми. У него был при этом такой важный вид, что Дэвид не мог удержаться от смеха.
– У тебя впереди много времени, можешь еще и передумать, – заметил он.
Путешествие было приятное, но недолгое, они очень скоро приехали в Уитли-Бэй. Дэвид снял комнаты на Террент-стрит, тихой улице, которая начинается от бульвара, вблизи гостиницы «Веверлей». Комнаты ему рекомендовал Дикки, секретарь слискейлской профорганизации, сказав, что у хозяйки, миссис Лесли, часто останавливаются делегаты Союза во время областных съездов. Миссис Лесли была вдовой врача, погибшего в Хедлингтоне во время несчастного случая в шахте лет двадцать тому назад. Один из крепильщиков застрял тогда под обвалившейся кровлей, так как его размозженная рука оказалась зажатой между двух каменных глыб и ее не могли освободить. Доктор Лесли спустился в шахту, чтобы ампутировать руку и этим дать возможность извлечь рабочего из-под обвала. Он уже почти закончил операцию, геройски им проделанную над таким же героем-крепильщиком, который перенес ее без наркоза, лежа на животе в грязи и крови, как вдруг неожиданно обвалилась вся кровля и погребла под собой и доктора и рабочего. Теперь об этом случае уже все позабыли. Но из-за этого обвала кровли пришлось миссис Лесли сдавать меблированные комнаты жильцам в убогом переулке, вдоль которого тянулся ряд красных кирпичных домиков, каждый с палисадником (площадью в четыре квадратных ярда), с тюлевыми занавесками, с зеркалом над камином и многострадальным фортепиано.
Миссис Лесли была высокая брюнетка со сдержанными манерами. Она не была ни комична, ни сварлива, в ней не было ничего того, что обычно связывается с традиционным представлением о квартирной хозяйке на курорте. Она спокойно поздоровалась с Дэвидом, Энни и Сэмми и проводила их в комнаты. Но при этом миссис Лесли неожиданно совершила неловкость, обратясь к Энни со следующими словами:
– Мне думается, вам и вашему мужу лучше занять большую комнату, а мальчика поместить в меньшей.
Энни не покраснела, скорее даже, пожалуй, побледнела. И без малейшего замешательства ответила:
– Это не муж мой, а деверь, миссис Лесли. Мой муж убит на войне.
Тут покраснела уже миссис Лесли, покраснела мучительно, до корней волос, как краснеют сдержанные и скромные женщины.
– Как глупо с моей стороны… Я могла бы понять это из вашего письма.
Таким образом, Энни и Сэмми поселились в первой, большой комнате, а Дэвид – в маленькой. Но миссис Лесли почему-то казалось, что она своим замечанием больно ранила Энни, и она изо всех сил старалась угождать ей. Очень скоро миссис Лесли и Энни стали настоящими друзьями.
Каникулы проходили хорошо. Сэмми вносил в них большое оживление. Он, как электрическая игла, заряжал Дэвида энергией, хотя Дэвид в этом и не нуждался, – он в обществе Сэмми веселился не меньше его самого. Дни стояли теплые, а свежий морской ветерок, который постоянно дует в Уитли-Бэй, не давал теплу перейти в знойную духоту. Каждое утро они купались и играли на песке во французский крикет. Они невероятно объедались мороженым и фруктами и делали прогулки пешком в Каллеркотс, заходя в забавный старомодный ресторанчик, где старуха-хозяйка подавала им крабов. Дэвид испытывал угрызения совести, опасаясь, не вредны ли крабы для желудка Сэмми, но Сэмми любил их, и оба с виноватым видом шмыгали в маленькую столовую домика, состоявшего всего из двух комнат, в которых стоял запах смолы и рыбачьих сетей. Здесь они усаживались на волосяную кушетку и ели свежего краба прямо из жесткой скорлупы, а старуха-хозяйка, посасывая свою глиняную трубку, смотрела, как они ели, и называла Сэмми «миленький».
Крабы были замечательно вкусны. Так вкусны, что они вряд ли могли причинить Сэмми какой-нибудь вред.
На обратном пути Сэмми повисал на руке Дэвида, и они шли домой по бульвару. Тут наступало время вопросов. Сэмми разрешалось спрашивать о чем угодно, и он, подпрыгивая рядом с Дэвидом, попросту бомбардировал его вопросами; Дэвид то, что знал, объяснял правильно, а если не знал чего-нибудь, то фантазировал. Но Сэмми всегда угадывал, где начинаются «выдумки». Он поглядывал снизу вверх на Дэвида искрящимися щелочками глаз и заливался смехом:
– Э, дядя Дэвид, ты уже начинаешь выдумывать?
Но эти выдумки нравились Сэмми даже больше, чем правдивые ответы.
Они предпринимали вдвоем много увлекательных экскурсий. Энни, словно понимая, что им нравится быть вдвоем, держалась больше в сторонке. Она всю жизнь привыкла стушевываться, и, когда Дэвид и Сэмми звали ее гулять, у нее всегда оказывалось какое-нибудь дело: то надо идти за покупками, то что-нибудь починить, то она приглашена на чашку чая к миссис Лесли. Энни при участии миссис Лесли постоянно изобретала новые варианты меню и старалась угадать, что любит Дэвид. Благодарность Энни не знала границ, но еще безграничнее была ее боязнь показаться Дэвиду навязчивой, и в конце концов между ними дело дошло до объяснения.
В четверг после полудня Дэвид пришел с пляжа и на лестнице встретил Энни, которая шла наверх; на плече у нее висели сложенные серые фланелевые брюки, – она только что гладила их на кухне, попросив утюг у миссис Лесли. Дэвид, увидев это, вдруг рассвирепел:
– О боже мой, Энни, и чего ради вам вздумалось их гладить! Торчать дома в такую чудную погоду! Почему вы не пошли на берег с Сэмми и со мной?
Энни потупила глаза. Она была огорчена тем, что дала поймать себя с поличным, и сказала, словно извиняясь:
– Я приду попозже, Дэвид.
– Попозже! – кипятился он. – Вечно от вас только и слышишь: «попозже», или «через минутку», или «вот когда я поговорю с миссис Лесли»! Что же, вы так и не хотите хоть немного отдохнуть? А как вы полагаете, для чего я привез вас сюда?
– Я думала, для того, чтобы заботиться о вас и Сэмми.
– Какая ерунда! Я хочу, чтобы вы отдохнули по-настоящему, гуляли и веселились, чтобы вы бывали всегда с нами, Энни.
– Ну хорошо, – сказала она с легкой улыбкой, – если я вам не наскучу… А я думала, вы не хотите, чтобы я вам мешала.
Она надела шляпу и пошла с Дэвидом и Сэмми на пляж, и они сидели втроем на мягком песке и были счастливы. Время от времени Дэвид поглядывал на Энни, которая сидела с откинутой назад головой и закрытыми глазами, подставляя лицо яркому солнцу. Энни была для него загадкой. Славная она, всегда была замечательно славная девушка: тихая, скромная, честная и мужественная. В Энни не заметно женского кокетства. А между тем у нее красивая, статная фигура, красивые руки и ноги, тугая грудь, прекрасная мягкая линия шеи. Ее спокойное лицо, в эту минуту обращенное к солнцу, по-настоящему прекрасно серьезной, немного меланхолической красотой. Она совершенно не обращает внимания на свою наружность, а между тем обладает почти классической красотой, которой гордилась бы любая женщина на ее месте. Да, Энни совсем не тщеславна, вот что странно; она упрямо-независима, но нет в ней ни суетности, ни самомнения. У нее так мало самомнения, что она бо