– Смейтесь над этим, и больше ничего! – ласково убеждал его Нэджент. – Это самый верный способ – посмеяться и забыть.
Нэджент понимал его. А Беббингтон – нет. Беббингтон говорил с ним теперь сухо, с холодной иронией: он считал, что эта реклама предусмотрительно подготовлена Дэвидом, и без колебаний заявил об этом вслух. Может быть, он завидовал «известности» Дэвида.
В тот же вечер Нэджент пришел к Дэвиду на квартиру, сел и, нащупывая в кармане свою трубку, осмотрел комнату спокойным, но внимательным взглядом. Лицо его было еще желтее обычного, волосы жидкими прядями падали на лоб, но его неукротимая мальчишеская веселость заставляла забывать обо всем. Он закурил трубку и сказал:
– Я давно собирался заглянуть к вам. Уютная у вас квартирка!
– Да за один фунт в неделю большего и требовать нельзя, – отозвался Дэвид неохотно. – Но имущество мое не все здесь: проклятая сковородка на кухне.
У Нэджента глаза заискрились смехом.
– Не следует огорчаться из-за такой ерунды, – сказал он добродушно. – Эта заметка может принести вам некоторую пользу: популярность на севере, среди ваших избирателей.
– Я хочу им принести какую-нибудь пользу, – рассердился Дэвид.
– Все придет со временем, – сказал Нэджент. – В настоящий момент мы не можем сделать много, мы топчемся на одном месте. Против нас сплошной стеной идут тори – четыреста девятнадцать членов палаты против наших ста пятидесяти одного. Что мы можем сделать при таких условиях? Только держаться крепко и выжидать, пока придет наш черед. Мне понятно ваше настроение, Дэвид. Вам хочется действовать. Хочется покончить с бюрократизмом, с перегородками и барьерами, со всем этим парадом и церемониалом. Хочется увидеть какие-то результаты работы… Но потерпите, Дэвид. Не сегодня завтра у вас будет полная возможность сорваться с цепи и пойти в атаку.
Дэвид не отвечал и только через некоторое время сказал медленно:
– Меня бесит бессмысленная потеря времени. В копях назревает буря, – это за милю всякий увидит. Когда государственный контроль будет снят, шахтовладельцы начнут наступать единым фронтом, удлинят рабочий день и снизят заработную плату. А мы сидим и предоставляем все естественному течению!
– Они продолжают носиться с мыслью о новой субсидии. – Нэджент усмехнулся. – В тысяча девятьсот двадцать первом году десять миллионов фунтов было ухлопано на субсидию. Потом им в голову пришла гениальная идея – создать комиссию. Очередная выдумка! И раньше чем комиссия успела доложить о результатах своих расследований, правительство дает новую субсидию. Затем комиссия опубликовывает свои выводы и высказывается против всяких субсидий. Весьма поучительно! Даже занятно!
– О господи, когда же мы добьемся национализации?! – сказал Дэвид с жаром. – Это единственный выход. Что же, мы будем дожидаться, пока ее нам поднесут на блюде?
– Мы будем дожидаться рабочего правительства, которое и введет ее, – сказал Нэджент хладнокровно и усмехнулся. – А пока продолжайте заниматься Синими книгами и своей сковородкой.
Они опять помолчали. Потом Нэджент продолжал:
– Важно, чтобы люди оставались стойкими. Нас окружает такая чертова уйма всяких соблазнов и окольных путей, что, если не быть очень осторожным, пропадешь. Ничто так не выявляет слабостей человека, как общественная деятельность. Личные интересы, честолюбие, отвратительный эгоизм и корыстолюбие – вот где проклятие, Дэви. Возьмите, к примеру, нашего Беббингтона. Вы думаете, он очень печется о нуждах тех двадцати с лишним тысяч дерхэмских шахтеров, которые послали его в парламент? Да ему на них решительно наплевать! Он печется только о себе самом. Если бы вы знали все то, что знаю я, вас бы это убило. Вот вам другой пример – Чалмерс. Боб Чалмерс пришел сюда, четыре года тому назад, настоящим фанатиком, энтузиастом. Он со слезами на глазах клялся мне, что добьется семичасового рабочего дня для ткачей – или умрет в борьбе за это. И что же? Семичасовой рабочий день до сих пор в Ланкашире не введен, а Боб… Боб не умер. Он живехонек. Им овладела золотая лихорадка. Связался с компанией Клинтона, добывает нужные им сведения и загребает деньги в Сити. Та же история с Клегхорном. Но этот гонится не за деньгами, а за высоким положением в обществе. Он женился на даме высшего света. И теперь он пропустит какое угодно заседание, чтобы пойти на премьеру в Вест-Энде со своей аристократкой-женой. Я стараюсь быть терпимым, но, уверяю вас, Дэвид, все это может довести человека до отчаяния. Я тоже не святой, но, видит бог, я человек честный. Поэтому я от всей души рад, что вы зарылись здесь и стараетесь вести жизнь простую и честную. Не уклоняйтесь с этого пути, голубчик мой, ради бога, держитесь!
Никогда еще Дэвид не видел Гарри в таком волнении. Но это продолжалось только одну минуту. Он быстро овладел собой, и обычная невозмутимость вернулась к нему:
– Рано или поздно вы столкнетесь с этим. Вы попадете в атмосферу разложения, как попадает шахтер в атмосферу рудничного газа. Здесь все заражено ею, Дэвид. Зайдите в буфет палаты общин. Посмотрите, с кем вы там пьете. Понаблюдайте Беббингтона, Чалмерса, Диксона. Я знаю, что говорю сегодня языком какой-нибудь благочестивой брошюры, но все, что я говорю, – святая истина. Главное – быть честным с самим собой, а тогда наплевать, что бы ни случилось.
Гарри выколотил свою трубку:
– Вот и конец проповеди. Мне необходимо было отвести душу. И если после этого я, придя к вам, увижу на камине кучу разных дурацких пригласительных писем, я вас здорово отколочу. Когда захотите развлечься, пойдемте как-нибудь в хорошую погоду со мной – смотреть, как играют в крикет на «Овале». Я очень люблю крикет.
Дэвид сказал с улыбкой:
– И у вас, оказывается, есть слабость.
– Вот именно. Она мне обходится две гинеи в год. Я бы не отказался от крикета даже ради того, чтобы стать лидером партии.
Посмотрев на часы, Нэджент неторопливо встал и потянулся:
– Ну, мне пора. – Он шагнул к двери. – Да, кстати, не думайте, что я забыл насчет вашей первой речи в палате. Недели через две у вас будет очень хороший случай выступить: Кларк предложил внести поправку в билль об охране труда в копях. Вот вам прекрасный повод высказаться.
После визита Нэджента Дэвид немного успокоился и повеселел. Такое влияние на него всегда оказывал Нэджент. Да, Гарри был прав: он стал очень нервен; косность парламентской рутины слишком резко противоречила пережитому недавно жестокому напряжению предвыборной борьбы и его пылкому энтузиазму. Его возмущала медлительность, пустая трата времени, бесцельная болтовня, нелепые вопросы, слащаво-вежливые ответы, учтивое лицемерие. Во всем ложь, стремление пустить пыль в глаза. Вместо быстрого жужжания колес он слышал лишь нудное кряхтенье машины. Но Нэджент сумел показать ему, что негодование его и естественно, и в то же время неразумно. Нужно выработать в себе терпение. Он жадно, но с некоторым страхом ожидал дня своего первого выступления в палате. Очень важно, чтобы речь была хороша и произвела впечатление. Надо подготовить ее так, чтобы успех был обеспечен. Поправка к биллю об охране труда шахтеров – замечательный повод для выступления. Он уже ясно представлял себе, как построит речь, каковы будут ее тезисы, что надо подчеркнуть, что обойти молчанием.
Речь начала создаваться в его мозгу, сильная, красивая, формируясь, как постепенно формируется живое существо. Воображение унесло его далеко за пределы его комнаты: снова шахта поглотила его, он был там, в темных туннелях, где люди трудились под постоянной угрозой смерти или увечья. Кто не знает их жизни, тому легко отмахнуться от этих вопросов. Но он-то знает! Яркую картину того, что ему известно, он должен запечатлеть в умах и сердцах тех, кто не знает ничего. Тогда все изменится.
Занятый этими мыслями, Дэвид сидел перед огнем, когда раздался стук в дверь и вошла миссис Такер.
– Вас спрашивает какая-то дама, – доложила она.
Дэвид вздрогнул, очнулся от задумчивости.
– Дама? – повторил он, и внезапно у него мелькнула безумная надежда. Его никогда не покидала уверенность, что Дженни где-то здесь, в Лондоне. Возможно ли? Может ли это быть, чтобы Дженни вернулась к нему?!
– Она внизу. Проводить ее сюда?
– Да, – сказал Дэвид шепотом.
Он встал, глядя на дверь, сердце у него екнуло. Но вслед за тем выражение его лица изменилось, сердце перестало замирать, мгновенно вспыхнувшая надежда исчезла так же быстро, как появилась. Вошла не Дженни, а Хильда Баррас.
– Да, это я, – объявила она со своей обычной прямолинейностью, заметив внезапную перемену в лице Дэвида. – Сегодня утром из газеты узнала, где вы обитаете, и решила зайти поздравить вас. Если вы заняты, скажите прямо – и я уйду.
– Не говорите глупостей, Хильда, – запротестовал Дэвид.
Появление Хильды было для него полной неожиданностью, но после испытанного в первую минуту разочарования он ей обрадовался.
Хильда была в строгом сером костюме, на шее дорогой, но не бросающийся в глаза мех. Смуглое суровое лицо Хильды затронуло какую-то струну в памяти Дэвида: он вдруг вспомнил их бурные споры в былые времена и улыбнулся. И, странно, Хильда улыбнулась в ответ. А в те времена, когда он бывал у них дома, она улыбалась очень редко, почти никогда.
– Присаживайтесь, – сказал он. – Вот это действительно сюрприз!
Она села и сняла перчатки. Руки у нее были очень белые, тонкие, но сильные.
– Что вы делаете в Лондоне? – спросил Дэвид.
– Очень любезно с вашей стороны! – отозвалась спокойно Хильда. – Если принять во внимание, что вы здесь уже около месяца… Беда с этими провинциалами!
– Сами вы провинциалка!
– Мы, кажется, опять начинаем спорить?
Ага, значит, и она не забыла их споры! Дэвид отвечал:
– Не хватает только горячего молока и печенья.
Хильда захохотала самым настоящим образом. Когда она смеялась, она очень хорошела: у нее были прекрасные зубы. Она вообще стала гораздо приятнее, угрюмое выражение, портившее ее лицо, исчезло, она казалась счастливее, увереннее.