– О, это великая новость, Салли, – сказал Дэвид, удивленный и обрадованный. – А кто же он? Я с ним знаком?
– Не знаю, Дэвид. – Голос у Салли был счастливый и чуточку самодовольный. – Это Дик Джоби из Тайнкасла.
– Дик Джоби! – воскликнул Дэвид. – Ого, Салли, это блестящая партия!
Салли молчала, но он чувствовал, что она довольна. Она сказала:
– Я хочу вас видеть, Дэвид. И Альф тоже. Хотите закусить с нами сегодня? Так слушайте, мы днем идем в Кристалл-палас, но вы можете прийти завтракать с нами в гостиницу. Приходите сейчас, Дэвид!
Дэвид подумал: «Доклад подождет».
– Ладно! – прокричал он в трубку. – Приеду около двенадцати. Да, да, Салли, я знаю, где отель Стентона. Приеду!
Он отошел от телефона все еще улыбаясь. Салли всегда приносила с собой атмосферу какой-то неугомонной жизнерадостности, от которой становилось легко на душе.
В половине двенадцатого он доехал в метро до Музейной станции и прошел пешком по улице Теккерея до тихой и невзрачной на вид гостиницы Стентона в Уоберн-сквере. Утро было ясное, в воздухе чувствовалась весна, деревья уже оделись листвой, и в сквере весело шумели воробьи у скамейки, где какой-то старик кормил их крошками. Даже в гудках проезжавших такси слышалось что-то веселое, как будто и они радовались весеннему дню. Дэвид пришел в гостиницу за несколько минут до двенадцати, но Альф и Салли уже ожидали его в холле. Они сердечно поздоровались с ним. Дэвид несколько лет не видел Альфа Сэнли, но за это время Альф мало изменился. Разве только усы еще больше побурели от табака и обвисли, лицо еще больше пожелтело да искривление шеи стало заметнее. Но он остался все тем же славным, простым, упрямо-безалаберным человеком. На нем был приличный случаю черный костюм, слишком новый, который к тому же был ему несколько широк, новенький галстук и ботинки, должно быть тоже новые, так как они скрипели при каждом его движении.
А Салли изменилась. Унаследовав, видно, от матери склонность к полноте, она сильно растолстела. Кисти рук были окружены, как браслетами, валиками жира, и лицо ее заметно округлилось. Заметив удивление Дэвида, которое тот безуспешно старался скрыть, она усмехнулась:
– Что, потолстела я немного, да? Ну да это все равно. Идем завтракать.
Они уселись в тихом ресторане за столик, освещенный солнцем, и завтракали холодным мясом и салатом. Холодное мясо с салатом было очень вкусно, и поданная затем ватрушка с ревенем – тоже. Салли ела много и с аппетитом; одна выпила бутылку вина. Ее пухлое лицо разрумянилось, она, казалось, вся расплывалась от удовольствия, которое доставляла ей вкусная еда. Окончив, она удовлетворенно вздохнула и без всякого стеснения отпустила посвободнее свой кушак. Дэвид, сидя напротив за столиком, улыбался ей:
– Итак, значит, вы выходите замуж. Да, когда-нибудь это должно было случиться.
– Дик – славный малый, – сказала Салли со вздохом. – Ничего особенного собой не представляет, но лучше многих других. Могу сказать – я счастлива. Понимаете, Дэвид, мне начинает надоедать бродячая жизнь. Я колесила с труппой по Пэйн-Гоулдскому району до тех пор, пока у меня голова не пошла кругом. Мне надоели летние Пьеро и зимние пантомимы. И, кроме того, я стала безобразно полнеть. Через год-другой я буду годиться только для роли царицы фей. А я, пожалуй, предпочитаю любовь Дика любви злого духа. Хочу осесть на одном месте и жить спокойно.
Дэвид насмешливо смотрел на нее, вспоминая беспокойные искания ее ранней юности, страстное желание добиться славы на сцене.
– А как же насчет великих стремлений, Салли?
Она благодушно засмеялась:
– Они тоже немножко заплыли жиром, Дэвид. Вам бы хотелось видеть меня такой, какими изображают в романах героинь, и чтобы мое имя огнями сияло на Пикадилли. – Салли перестала смеяться и покачала головой, затем подняла глаза и в упор посмотрела на Дэвида: – Этого достигает одна из миллиона, Дэвид. А я не оказалась такой счастливицей. Может быть, у меня и есть капелька таланта, но теперь с этим кончено. Думаете, я до сих пор этого не понимала? Дайте мне настоящую роль – и я окажусь для нее негодной.
– Ну, в этом я вовсе не уверен, Салли, – запротестовал Дэвид.
– Вы не уверены, а я уверена, – отвечала она с оттенком былой горячности. – Я пробовала – и знаю, на что способна. Все мы приходим на сцену с большими ожиданиями, Дэви, но очень немногие достигают того, чего ожидали. Счастье, что я остановилась на пол пути и нашла подходящее пристанище.
Наступило молчание. Салли быстро успокоилась, в глазах ее потух огонь, но она оставалась необычайно серьезной. Она рассеянно играла ложкой, рисуя ею узоры на скатерти. Лицо ее омрачилось, как будто она что-то вспомнила и это лежало у нее на душе. Вдруг, решившись, она посмотрела на Альфа, который развалился в кресле, надвинув на глаза котелок и орудуя зубочисткой, только что сделанной из спички.
– Альф, – сказала она, что-то обдумывая, – мне надо поговорить с Дэвидом. Погуляй несколько минут в сквере.
– Что?! – Альф выпрямился в кресле и с изумлением смотрел на нее во все глаза.
– Мы с Дэвидом будем ждать тебя здесь, – настаивала Салли.
Альф кивнул головой. Слово Салли было для него законом. Он встал, поправил на голове шляпу. Глядя ему вслед, Салли размышляла вслух:
– Хороший он у нас. Не человек, а золото. Слава богу, теперь я могу избавить его от свинцовых белил. Я покупаю ему бунгало в Госфорте. Дик сказал, чтобы я не жалела денег. Я поселю там Альфа, и пускай себе разводит голубей сколько ему угодно.
У Дэвида от ее слов потеплело на душе. Его всегда трогали проявления великодушия и отзывчивости. И он видел то и другое в нежности Салли к отцу, этому старому человеку в черном, плохо сидевшем костюме, скрипучих ботинках и новом галстуке.
– Вы молодчина, Салли, – сказал он. – Вы, вероятно, за всю свою жизнь никогда никого не обидели, никому не сделали больно?
– Не знаю. – Салли была по-прежнему серьезна. – Боюсь, что, может быть, сейчас я вам сделаю больно.
– Каким же это образом? – спросил с удивлением Дэвид.
– Вот видите ли… – Она остановилась, открыла сумочку и медленно вынула из нее какое-то письмо. – Мне надо вам кое-что показать. Ужасно не хочется… Но я должна, вы возненавидели бы меня, если бы я этого не сделала… – Снова пауза. – Я получила весточку от Дженни.
– От Дженни? – ахнул Дэвид.
– Да, – подтвердила Салли тихо. – Она прислала мне вот это письмо. – И, ничего больше не говоря, протянула ему письмо.
Дэвид машинально взял его. Плотная сиреневая бумага с зубчатыми краями, сильно надушенная, была исписана круглым, детским почерком Дженни. На конверте с темно-лиловой подкладкой указан адрес отправителя: отель «Эксцельсиор», Челтенхем, – и дата. Письмо было послано несколько недель тому назад.
«Дорогая моя Салли! Чувствую, что мне следует взяться за перо и прервать долгое молчание, которое объясняется больше всего тем, что я была за границей. Уж не знаю, что ты обо мне подумала. Но подожди, пока я все тебе расскажу. Когда я была в Барнхеме, я прочла в газете объявление, что пожилой даме требуется компаньонка. Ну, я просто для забавы написала и, к своему удивлению, получила очень любезный ответ и деньги на проезд до Лондона. Я поехала к этой даме, и, понимаешь, дорогая, она и слышать не хотела о том, чтоб я отказалась. Она уезжала за границу, в Испанию, Италию, и в Венецию, и в Париж. У нее белоснежные волосы и чудные кружева, и такие красивые добрые глаза, а платье на ней было цвета мов![17] Ты не можешь себе представить, как я ей понравилась. Она все твердила: „Вы такая милочка, я вас не отпущу“. Одним словом, пришлось мне остаться. О, я знаю, что поступила дурно, но я не могла устоять против поездки за границу. Милочка, мы побывали везде – и в Испании, и в Италии, и в Венеции, и в Париже, и даже в Египте. И какой шик! Повсюду наилучшие отели, слуги кланяются и ногами шаркают. Во всех чужих городах ездили в оперу. И представь себе: ложа и графы в мундирах! Миссис Венситтер ни на шаг меня от себя не отпускает, она меня обожает. Она говорит, что я ей – как родная дочь. И в завещании меня упомянула. Я только читаю ей вслух и езжу с ней на прогулки и в гости и все такое. Ну и цветы расставляю в вазах. Везет мне, не правда ли, Салли? О, я ни за что на свете не хочу вызывать в тебе зависти, Салли, но если бы ты только могла видеть, как мы шикарно живем, у тебя бы глаза на лоб полезли! Я рассчитывала устроить так, чтобы с тобой увидеться, но мы пробудем здесь, на водах, всего несколько дней, потом опять уедем. Милая, милая Салли, мне живется очень весело, я бы хотела, чтобы тебе так повезло, как мне. Целую ма, и Филлис, и Клэрис, и па, и, конечно, тебя. Если увидишь Дэвида, скажи ему, что я иногда о нем думаю. У меня теперь никого нет, Салли, это ты тоже ему скажи. Я нахожу, что мужчины – скоты. Впрочем, он не такой, он был добр ко мне. Кончаю письмо, так как пора одеваться к обеду. У меня новое черное платье с блестками, представь себе, какова я в нем, Салли! Ну просто мечта! Прощай и будь здорова. Твоя вечно. Дженни».
Молчание. Потом долгий вздох Дэвида. Он читал, читал эти нелепые излияния, каждая строчка которых нашептывала воспоминание о Дженни, мучительные и постыдные и все же согретые каким-то умилением.
– Отчего вы мне не сообщили раньше? – с трудом спросил он наконец.
– А к чему? – спокойно возразила Салли. Она нерешительно помолчала. – Видите ли, Дэвид, я ездила в Челтенхем, в отель «Эксцельсиор»… Дженни действительно жила там несколько дней во время скачек… Но не с миссис… как ее там?..
– Я так и думал, – сказал Дэвид угрюмо.
– Не принимайте этого близко к сердцу, Дэвид. – Салли перегнулась через стол и дотронулась до его руки. – Ну, будьте же паинькой, развеселитесь! Вы знаете теперь, что она жива и здорова, – и то хорошо.
– Да, разумеется, и то хорошо.
– Правильно я сделала, что показала вам письмо? – спрашивала с беспокойством Салли.