Дэвид сосредоточил все надежды на новом законопроекте об угольных копях. Он видел в нем единственное решение вопроса, единственное разумное оправдание политики их партии и спасение для рабочих. Время от времени он справлялся о законопроекте, который еще разрабатывался в министерской комиссии при участии специальной комиссии, выделенной Союзом горняков. Но ни Дэвид, ни Нэджент в эту комиссию не входили и поэтому были очень мало осведомлены о положении дела. Лейбористское руководство усвоило себе политику строгой официальности, и к членам комиссии было не подступиться. Невозможно было узнать хоть что-нибудь о форме и содержании подготовляемого законопроекта. Но как бы то ни было, а он подготовлялся, это было несомненно. Декабрь был на носу, и Дэвид уговаривал себя, что его предчувствия нелепы, что они попросту отзвук его нетерпения. Он ждал со все растущим упованием.
Совершенно неожиданно 11 декабря билль был внесен в парламент. Одобренный министром торговли, поддержанный министром юстиции и министром горной промышленности, он был официально внесен в палату общин. В этот день палата была далеко не в полном составе и важность момента не ощущалась. Все прошло очень обыкновенно, даже с какой-то поспешностью. Формулирован билль был коротко, в самых общих и уклончивых выражениях – не более десяти строк, быстро прочитанных вслух. Все, от начала до конца, продолжалось десять минут. Дэвид слушал с возрастающим ужасом. Он не вполне понимал, что происходит. В билле не было указаний на сферу его действия. Но даже по этому первоначальному проекту можно было судить об ее ограниченности. Поспешно встав, Дэвид вышел в кулуары и, обратившись к нескольким членам комиссии, стал настойчиво просить у них копию билля. Он даже к Беббингтону подошел, так ему хотелось достать копию. И в тот же вечер полный текст билля оказался у него в руках. Только тогда оценил он все значение нового закона. Его волнение было неописуемо. Он был не только ошеломлен, он был в ужасе.
Случилось так, что в этот день, 11 декабря, Нэджент был вызван в Эджели, и Дэвид провел вечер в одиночестве, изучая копию билля. Он все еще не верил собственным глазам. Это было что-то невероятное, убийственное – это был сокрушительный удар.
Он сидел над биллем до ночи, размышляя, пытаясь наметить план действий. В нем зрело твердое решение. Он знал теперь, что можно сделать, что сделать нужно.
На другой день он пришел пораньше на заседание парламентской фракции лейбористов. Заседание было немноголюдно, людей собралось вдвое меньше обычного. У Дэвида сердце упало, когда он увидел это жалкое сборище. Правда, в последнее время министры вообще неаккуратно посещали заседания, но сегодня это имело особое значение, тем более что отсутствовал и министр горной промышленности. В комнате находились только Дэджен, Беббингтон, Нэджент, Рэлстон, Чалмерс и еще человек двадцать. Настроение было вялое, как после сытного завтрака, – Чалмерс даже расстегнул две нижние пуговицы жилета, а Клегхорн, полузакрыв осоловелые глаза, собирался сладко вздремнуть.
Председательствовал Джим Дэджен. Он просмотрел бумаги в папке, обвел стол своими совиными глазами и быстро прочел:
– «На эту неделю в палате утверждена следующая программа занятий: совещание по вопросу о безработице, прения по жилищному вопросу и вторичное чтение законопроекта об угольных копях…»
Дэвид вскочил с места.
– Господин председатель, – воскликнул он, – разрешите спросить, считает ли фракция, что этот законопроект отвечает программе нашей партии?
– Слушайте, слушайте! – загремело несколько человек с левого крыла.
Дэджен вовсе не казался смущенным. Он благодушно осмотрел Дэвида с головы до ног:
– А у вас есть основания полагать, что билль не выражает мнения партии?
Дэвид старался сохранить спокойствие, но в его тоне невольно прорвался едкий сарказм:
– Мне представляется, что этот билль в его нынешней форме слегка не соответствует тому, чего мы ожидали. Нас вторично выбрали в парламент с наказом добиться национализации. Мы обязались в воззвании, подписанном партией, облегчить тяжкое положение рабочих угольного района и коренным образом реорганизовать промышленность на государственных началах. Как же мы предполагаем это сделать? Я не знаю, все ли члены нашей фракции ознакомились с полным текстом законопроекта. Смею вас уверить, он нарушает все данные нами обещания.
Наступила тишина. Дэджен в раздумье потирал подбородок, поглядывая на Дэвида из-за больших роговых очков.
– Вы забываете одно – что мы в правительстве, но не у власти. Мы вынуждены изворачиваться, как умеем. Кабинет должен идти на компромисс.
– Компромисс! Это не компромисс. Это чистейшая трусость. Даже и консерваторам трудно было бы сочинить более выгодный законопроект для капиталистов. Этот законопроект целиком для шахтовладельцев. В нем сохранена система квот, выброшены все предложения об обязательном минимуме заработной платы. Это билль в угоду тори, и каждый член парламента скоро это поймет.
– Минутку! – мягко остановил его Дэджен. – Я человек практический. Во всяком случае, таким меня считают. Я люблю идти прямо к делу. Формулируйте конкретно свои возражения.
– Мои возражения! – вскипел Дэвид. – Вы не хуже меня знаете, что этот билль не разрешает целого ряда затруднений. Его основное назначение – снабдить рынок углем. Это нелепая попытка примирить два совершенно непримиримых принципа. Система квот – определенное нарушение прав шахтеров и ничем иным быть не может. Если сравнить то, чего мы обещали добиться, с тем, что сейчас предлагает правительство, то видишь, что это просто вопиющее издевательство.
– А если бы и так, что можно сделать? – возразил Дэджен. – Не забывайте о нашем положении.
– Вот об этом именно я и не забываю, – подхватил Дэвид, который дошел уже до белого каления. – О нашем положении и нашей чести!
– Господи боже мой! – вмешался Чалмерс, глядя в потолок. – Чего, собственно, хочет этот член фракции?
– А вот чего: этот билль сначала надо исправить так, чтобы он выполнял наши обязательства и чтобы у каждого члена партии совесть была чиста. И только после этого внести его в палату. Если его провалят, то мы можем обратиться за поддержкой к нашим избирателям. И рабочие будут знать, что мы боремся за них.
Новые крики «Слушайте! Слушайте!» с дальнего конца комнаты. В центре же за столом – ропот неодобрения. Чалмерс медленно наклонился вперед.
– Меня здесь посадили, – сказал он, для пущей выразительности тыча указательным пальцем в стол. – И тут я останусь.
– Неужели вы не понимаете, – примирительно резюмировал Дэджен, – что мы должны доказать стране нашу способность управлять? Мы своей тактикой завоевываем себе блестящую репутацию.
– Не обманывайте себя, – с горечью возразил Дэвид. – Над нами смеются. Почитайте газеты тори! Мы для них – низший класс, который обезьянничает, тянется за теми, кто стоит выше. Прирученные звери. По их мнению, мы не правим, а играем комедию. И если мы уступим им в вопросе об этом билле, они только будут презирать нас.
– К порядку, к порядку! – вздохнул укоризненно Дэджен. – Мы не хотим слушать таких резких речей в нашей партийной среде. – Он с раздражением сощурился на Дэвида: – Разве вам не разъясняли, что мы вынуждены действовать не спеша?
– Не спеша! – яростно повторил Дэвид. – При таких темпах мы и через две тысячи лет все будем «подготовлять» национализацию!
Тут в первый раз заговорил Нэджент.
– Фенвик прав, – начал он медленно. – Из принципа мы, бесспорно, должны вступить в борьбу. Мы можем просидеть тут еще год, играя во власть, помогая дурачить людей и, попросту говоря, обманывая самих себя. Но кончится тем, что нас выгонят в шею. Почему бы нам лучше не уйти отсюда с честью, как сказал Фенвик? Мы не должны забывать о рабочих. В Тайнсайдском районе они дошли уже до последних пределов человеческого терпения. Это я вам говорю, а я знаю, что говорю.
Клегхорн сказал кислым тоном:
– Если вы требуете, чтобы мы вышли из кабинета министров только потому, что в Тайнкасле имеется несколько смутьянов, то напрасно стараетесь.
– А когда вы просили их голосовать за вас, вы их тоже называли «смутьянами»? – крикнул Дэвид. – Того, что там происходит, достаточно, чтобы довести рабочих до революции!
Чалмерс злобно грохнул кулаком по столу:
– Вы становитесь совершенно невыносимы, Фенвик! К черту вашу революцию! Мы не желаем, чтобы в такое время насаждали тут русские идеи!
– Весьма неудобные для буржуазии, – глумливо вставил Беббингтон.
– Вы сами видите, – продолжал Дэджен спокойно и плавно, – мы все здесь согласны, что человеческий труд нуждается в полнейшей переоценке. Но не можем же мы взять да так сразу и отвергнуть существующий порядок, как сбрасывают старый башмак. Приходится соблюдать осторожность и уважать конституцию. Черт побери, я слишком популярен, чтобы выступать против британской конституции!
– Вы предпочитаете не делать ничего! – Порыв гнева обуял Дэвида. – Заседать и класть в карман жалованье министра, в то время как тысячи шахтеров умирают с голоду, получая грошовое пособие.
Поднялся крик и возгласы: «К порядку! К порядку! Пусть возьмет свои слова обратно!»
– Я ни ради кого не намерен совершить политическое самоубийство, – пробурчал Дэджен багровея.
– Так вот какова точка зрения комиссии? – спросил Дэвид, пристально оглядывая всех вокруг. – Что же вы намерены делать? Сдержать данные вами обещания или нарушить их?
– Я намерен сохранить за собой репутацию здравомыслящего человека, – ледяным тоном произнес Беббингтон.
– Слушайте! Слушайте! – взывало несколько человек.
Затем раздался голос Клегхорна:
– Господин председатель, предлагаю перейти к следующему вопросу.
Шум усилился.
– Я прошу пересмотреть билль. – Дэвид отчаянно старался перекричать всех. – Я не могу поверить, что вы отказываетесь внести в него поправки. Ну хорошо, не будем говорить о национализации. Но прошу вас вставить хотя бы пункт об обязательном минимуме заработной платы.