Воротясь в кабинет, он посмотрел на часы. Скоро шесть. Он взял шляпу и вышел. Прошел пустой двор, зашагал по Каупен-стрит. Следовало бы, конечно, зайти в больницу и справиться о юном Уиксе, но он решил отложить это. Такое оттягивание было вполне в его характере. Проходя по площади, он слышал голоса со стороны клуба шахтеров. Голоса доносились глухо, говорили ему о чем-то ненужном и далеком. Он знал, что никаких беспорядков быть не может, слишком глупо в такое время опасаться беспорядков.
XV
Однако Артур ошибался. Факты изредка опрокидывают всякую логику. И события этого вечера, 14 декабря, вовсе не доказывают, что Артур рассуждал неверно. Они просто произошли, вот и все.
Собрание в клубе началось в шесть часов. Оно продолжалось недолго. Геддон принял меры к тому, чтобы оно было непродолжительным. Политика Геддона была ясна: он не хотел допускать беспорядков. Касса Союза была в плачевном состоянии и не выдержала бы никаких неурядиц. Тактика Геддона сводилась к тому, чтобы запугать Артура, держа его в неизвестности и тревоге целые сутки, а затем на другой день приехать и поторговаться с ним, добиться обратного приема Берта Уикса, выплаты ему компенсации, ну и еще чего-нибудь для ровного счета. Но больше всего Геддон стремился попасть поскорее домой, переменить носки, которые были мокры, так как ноги у него сильно потели, сесть пить чай в сухих носках и домашних туфлях, а затем с трубкой в зубах погрузиться в кресло у камина. Геддон был уже не молод, чувства в нем остыли, ненависть молодых лет уже не пылала, а только тлела. Он действовал еще достаточно энергично, но руководила действиями не столько голова, сколько ноги. Он со стремительной быстротой провел собрание, отчитал Джейка Уикса, внес в протокол кратко изложенное мнение Гарри Огля и заторопился уходить, чтобы поспеть на поезд в Тайнкасл в шесть сорок пять.
Но на ступенях подъезда он остановился, немного оторопев при виде толпы, собравшейся на улице. «О, черт побери! – сказал он про себя. – Чего это им здесь понадобилось?»
Здесь было человек пятьдесят мужчин, в напряженном ожидании толпившихся у дверей и разговаривавших между собой. Большую часть толпы составляли безработные.
Очутившись перед таким скопищем людей, Геддон счел должным обратиться к ним с речью. Он засунул руки в карманы, нагнул вперед голову и коротко объявил:
– Слушайте, ребята. У нас сейчас тут было заседание, обсуждали сегодняшний случай. Мы не допустим издевательства ни над одним членом нашего Союза. Я не буду поддерживать неправильного увольнения. Но пока мы это дело отложили. Я вернусь сюда завтра для дальнейших переговоров. Вот и все, ребята.
С коротким поклоном Геддон сошел вниз и направился к вокзалу.
Рабочие криками приветствовали Геддона, шедшего по Фрихолд-стрит. Геддон казался этим людям выразителем их чаяний и надежд. Они сознавали шаткость и некоторую обманчивость этих надежд, но все же то были надежды на табак, пиво, теплую постель, теплую одежду и работу, – потому-то отчасти они и кричали Геддону «ура». Но «ура» было негромкое, в нем легко было подметить вялость, ноту неудовлетворенности и беспокойства.
Джейк Уикс вышел из клуба шахтеров через пять минут после того, как скрылся Геддон, и по его лицу было видно, что он тоже далеко не удовлетворен. Медленно, с обиженным видом сошел он по ступеням, и его тотчас же окружили толпившиеся в ожидании рабочие, которые хотели узнать подробности. Все хотели услышать их, а больше всех – Джек Риди и его компания. Компания Джека составляла часть этой толпы, но вместе с тем держалась как-то особняком, несколько отличаясь от остальных. Это была большей частью молодежь, они говорили мало, и у всех в зубах были папиросы. Они до странности походили друг на друга: на всех лицах был отпечаток какой-то жесткости, как если бы этим людям уже было все нипочем. Лицо Джека Риди говорило ясно, что теперь ему уже на все наплевать. Черты лица Джека как-то исказились и застыли. Лицо это с втянутыми щеками и впалыми висками было очень бледно, и только в одном углу над верхней губой желтело пятно от табака. И еще лицо Джека имело одну любопытную особенность: видно было сразу, что застывшая маска не может больше улыбаться и, если Джек попытается улыбнуться, маска разобьется.
– Ну, как там было дело? – спросил он у Уикса, протолкавшись вперед.
Джейк Уикс посмотрел на Джека Риди, и Вуда, и Слэттери, и Ча Лиминга, придвинувшихся к нему.
– Нет, можете себе представить, – фыркнул он. – Геддон взял да все дело изгадил! – Злым голосом Уикс рассказал, что произошло на собрании.
– А насчет пособия он ничего не говорил? – крикнул Гарри Кинч из толпы.
– Ни черта! – отвечал Джейк.
Рабочие озлобленно притихли. Государственное пособие безработным было снижено еще в начале месяца, а касса взаимопомощи Союза прекратила выдачу ссуд.
Джек Риди обратил к Уиксу свое застывшее лицо. Что-то грозное было в его бесстрастии. Джек спросил своим обычным жестким и презрительным тоном:
– А какого он мнения насчет забастовки?
– Ну, это ему меньше всего улыбается, – возразил Уикс, так и кипя негодованием. – Он совсем выдохся. Ничего он не сделает.
– Ничего не сделает? – повторил Джек Риди как бы про себя. – Что же, тогда придется нам самим сделать что-нибудь.
– Надо опять устроить демонстрацию, – вставил Вуд.
– Демонстрацию! – промолвил Джек с горечью.
И с вопросом о демонстрации было кончено. На той неделе уже была одна демонстрация безработных – ходили на «Снук» с красным флагом, в сопровождении конной полиции, говорили речи. Все было как следует, полицейские ехали рядом, как добрые товарищи, и все прошло великолепно, без ущерба для кого бы то ни было. Джек думал об этом с глубокой горечью. Такие вещи бесполезны. Бесполезны. А он хочет действовать, он должен действовать, всем своим существом жаждал он действий.
Джек горячо надеялся, что увольнение Берта Уикса послужит Геддону предлогом объявить забастовку. Забастовка – это массовое выступление, и такое выступление – единственный выход. Выступление нескольких человек или нескольких сот человек ничего не даст, а выступление всех уже кое-что значит: это значит, что «Нептун» прогорит. Это значит – показать кому следует свою силу, это значит – действовать, действовать!.. А тут вдруг оказывается, что никакой забастовки не будет!
Лоб Джека сморщился, как от боли. Джек походил на глухонемого, который пытается осмыслить что-то непонятное. Он пробормотал:
– Это собрание никуда не годилось. Нам надо устроить другое. Надо что-нибудь делать… Ради бога, дайте кто-нибудь покурить!
Тотчас же Вуд протянул ему папиросу. И эта и другие папиросы были добыты на улице из автомата, который Вуд наловчился «обрабатывать». Слэттери подал Джеку зажженную спичку, прикрывая ее рукой. Джек только наклонил свое мертвенно-бледное лицо и жадно затянулся, потом оглядел окружавших его людей и заговорил громко:
– Слушайте, ребята. Сегодня в восемь – митинг. Поняли? Передайте дальше. В восемь часов!
Слова эти были переданы дальше, а Джейк Уикс полуиспуганно-полузаискивающе запротестовал:
– Смотри, Джек, отвечать придется тебе.
– А, наплевать! – сказал Джек все с той же бесшабашностью. – Можешь сидеть дома, если хочешь. Или беги в больницу к своему Берту.
Грубое лицо Уикса покраснело, но он промолчал: с Джеком Риди лучше было не связываться.
– Ну, идем! – обратился Джек к остальным. – Вы намерены тут торчать всю ночь, что ли?
Он пошел вперед, прихрамывая, по Каупен-стрит и вошел в трактир «Привет». Джек не открывал рукой вертящуюся дверь, он нажал на нее плечом и прошел. Остальные сделали то же самое.
Трактир был полон, за стойкой стоял Берт Эмур. Уж много лет стоял Берт за этой стойкой, словно врос в нее, меднолицый, гладковолосый, с аккуратно закрученным на лбу коком, как будто зализанным коровой.
– Здорово, Берт, – сказал Джек с угрожающей любезностью. – Что вы будете пить, ребята?
Все спутники ответили на вопрос, и Берт наполнил кружки. Никто не платил, и в усмешке Берта выражалось беспокойство.
– Наливай, Берт, – скомандовал Джек, и Берт дрогнул. Его медно-красное лицо стало еще краснее. Но все же он снова наполнил кружки. Простояв столько лет за прилавком в «Привете», Берт Эмур знал, когда следует наливать, улыбаться и ничего не говорить. Торговля спиртными напитками имела свои особенности, и Берт понимал, что ему лучше не ссориться с Джеком Риди и его компанией.
– Скверная это история, Джек, – начал Берт, пытаясь завести разговор, – скверная вышла история с молодым Уиксом.
Джек притворился, что не слышит, но Ча Лиминг вежливо перегнулся через прилавок:
– А тебе что об этом известно?
Берт поглядел на Лиминга и решил, что благоразумнее не отвечать на его вопрос. Ча был весь в отца, Боксера Лиминга, с той только разницей, что Ча побывал на фронте и стал как-то современнее. На войне Ча получил медаль, и после демонстрации на «Снуке» на прошлой неделе он привязал эту медаль к хвосту бездомного пса. Пес бегал по всему городу, волоча в грязи красивую боевую медаль, и Ча окрестил его «героем войны». «За такую штуку не миновать тюрьмы, и рано или поздно Ча туда непременно угодит», – думал Берт.
Берт протянул руку, чтобы взять обратно бутылку виски, но, раньше чем он успел это сделать, Джек взял бутылку с прилавка и отошел к столику в углу. Все двинулись за ним. За столом сидело несколько человек, но они спешно ретировались. Джек и его товарищи уселись и начали беседовать. Берт издали наблюдал за ними, обтирая прилавок. Он не спускал с них глаз.
Они сидели за столом в углу, толковали о чем-то и пили, доканчивая бутылку. Вокруг них скоплялось все больше народу, слушали, принимали участие в разговоре, пили. Шум становился все более и более ужасающим, все говорили разом, горячо обсуждая историю с Уиксом, бездеятельность Геддона, прекращение выдачи ссуд из Союза, надежды на новый закон о копях. Говорили все, кроме Джека Риди.