Звезды смотрят вниз — страница 131 из 136

Лицо у Хильды было холодное, презрительное, чужое. Она сказала отрывисто:

– Ну, все позади, и теперь она должна выздороветь.

Дэвид был ей благодарен за холодность: другой тон был бы ему сейчас невыносим. Он спросил:

– Когда мне можно будет навестить ее?

– Сегодня вечером. Она недолго была под наркозом. – Хильда подумала. – Часов в восемь она уже сможет принимать посетителей.

И на этот раз тоже сухость ее тона была приятна Дэвиду: ласковость показалась бы ему несносной, была бы нестерпимо унизительна. Что-то от твердости и холодного блеска хирургических инструментов оставалось в Хильде, и слова ее резали, как нож. Она не хотела стоять здесь, в коридоре, почти нетерпеливо рванула дверь в свой кабинет и вошла туда. Дверь осталась открытой. И хотя Хильда, казалось, забыла о нем, Дэвид последовал за ней. Он сказал тихо:

– Я вам очень благодарен, Хильда.

– Благодарны!

Хильда ходила по комнате, брала со стола какие-то ведомости и клала их обратно. Под наружной холодностью она таила глубокое волнение. Единственной целью, к которой она стремилась, был успех операции, – она внушала себе, что должна успешно выполнить эту операцию, показать Дэвиду свое искусство в полном блеске. А теперь, когда это было сделано, ей все было противно. Ее тонкое искусство представлялось ей грубым и примитивным, оно исцеляло только тело, не касаясь души. Что же толку от этого? Она починила тело животного – и все! Эта негодная женщина вернется к мужу, здоровая телом, но по-прежнему больная духом. Эти мысли мучили Хильду еще сильнее из-за ее чувства к Дэвиду. То была не любовь – о нет! – а нечто гораздо более утонченное и неуловимое. Дэвид был единственный мужчина, к которому когда-либо влекло Хильду. Одно время она почти внушила себе, что влюблена в него. Но это невозможно! Она не может любить никого. Как бы Дэвид ни нравился ей, она не может любить его, – и все-таки ей тяжело возвращать ему эту женщину, эту Дженни.

Она круто обернулась к Дэвиду.

– Я буду здесь сегодня вечером в восемь часов, – сказала она. – И передам через кого-нибудь, можно ли вам ее увидеть.

– Хорошо.

Она подошла к крану, пустила воду сильной струей, наполнила стакан и, скрывая волнение, выпила его весь.

– Теперь мне надо обойти палаты.

– Хорошо, – повторил Дэвид.

Он ушел. Спустился вниз, вышел из больницы; в конце Джон-стрит вскочил в автобус, шедший к Бэттерси-Бридж, и, сидя в автобусе, углубился в свои мысли. Несмотря на все, что Дженни сделала с ним и с самой собой, его радовало ее спасение. Он никогда не мог совершенно отвернуться от Дженни, она всегда легкой тенью лежала у него на сердце. Все эти годы разлуки она смутно жила в его мыслях, он никогда ее не забывал. И теперь, когда он снова нашел ее и было ясно, что прошлое умерло, в нем все же упорно говорило чувство связанности с нею и какой-то вины. Он прекрасно видел, что Дженни – дрянная, пошлая, пустая бабенка, знал, что она была уличной женщиной. Она должна была бы, естественно, вызывать в нем отвращение и ужас. Но он не мог так отнестись к ней. Странно: ему вспоминалось лишь все то, что в Дженни было хорошего, – минуты ее бескорыстия, ее добрые порывы, ее щедрость, а особенно медовый месяц в Каллеркотсе и настояния Дженни, чтобы он на ее деньги купил себе костюм.

Он вышел из автобуса и по Блоунт-стрит дошел до своего дома. В доме было очень тихо. У себя в комнате он сел у окна и смотрел на видневшиеся из-за крыш верхушки деревьев, на небо за деревьями. Тишина комнаты входила в душу, тиканье часов приобретало медленный, мерный ритм, напоминало шаг медленно марширующих людей.

Он бессознательно выпрямился, и в глазах его, устремленных на далекое небо, загорался огонек. Он больше не чувствовал себя побежденным. Упрямая потребность бороться, бороться до конца воскресла в нем. Поражение позорно лишь тогда, когда влечет за собой покорность. Он ни от чего не отречется! Ни от чего! С ним по-прежнему его вера, и его поддерживает вера людей, стоящих за ним. Будущее принадлежит им! Надежда стремительно возвращалась к Дэвиду.

Вскочив, он сел к столу и написал три письма. Написал Нэдженту, Геддону и Вилсону, своему доверенному лицу в Слискейле. Последнее письмо было особенно важно. Он извещал Вилсона, что приедет в Слискейл послезавтра, чтобы выступить на собрании местного исполнительного комитета. Письмо дышало бодрым оптимизмом. Дэвид сам это почувствовал, перечитывая его, и остался собой доволен.

За последние несколько дней, в то время как предстоящая Дженни операция вытеснила из его головы все другие мысли, намечавшийся политический кризис стал заметно близок. В августе, как и предсказывал Дэвид, силы, действовавшие в финансовых и политических сферах, вытеснили нерешительное правительство. На прошедшей неделе, 6 октября, временный блок сам собой распался. Оглашение кандидатов для новых выборов назначено было на 16 октября.

Дэвид крепко сжал губы. На этих выборах он будет бороться, как никогда. Намечавшуюся «национальную» политику он рассматривал как решительную атаку на нормальный уровень благосостояния рабочих во имя интересов крупных банков. Сильнейшее сокращение пособий по безработице оправдывали нелепой фразой, что «все должны одинаково приносить жертвы». При этом на жертвы со стороны рабочего рассчитывали твердо, на жертвы же со стороны других слоев общества – гораздо меньше. А между тем утечка британских капиталов за границу достигала четырех миллиардов. Партия лейбористов переживала величайший в ее истории кризис. Ей не помогло то, что некоторые ее лидеры соединили свою судьбу с судьбой коалиции.

Половина седьмого. Взглянув на часы, Дэвид увидел, что уже поздно, позднее, чем он думал. Он сварил себе чашку какао и выпил ее медленно, читая вечернюю газету, только что принесенную миссис Такер. Газета вела агитацию с помощью всяких подтасовок и инсинуаций. «Берегите промышленность от национализации», «Большевизм – безумие», «Кошмары лейбористского правления» – вот такие фразы мелькали перед глазами Дэвида. Имелась в газете и карикатура, изображавшая храброго Джона Буля, попирающего ногой отвратительную гадюку. Гадюка была снабжена откровенной надписью: «Социализм». На видном месте было напечатано несколько отборных изречений Беббингтона. Беббингтон был теперь героем «национального» движения. Не далее как накануне он объявил: «Мирному развитию промышленности угрожает учение о борьбе классов. Мы оберегаем рабочего от него самого!»

Дэвид мрачно усмехнулся и бросил газету на стол. Когда он вернется в Слискейл, у него найдется что сказать по этому поводу. Пожалуй, немножко по-иному, чем Беббингтон, будет он говорить об этом!

Был уже восьмой час, и он встал, умылся, взял шляпу и вышел. На душе у него было все так же удивительно легко, и этому способствовала красота вечера. Когда он переходил мост Бэттерси, небо было все алое и золотое, река отражала краски неба. Дэвид подошел к больнице в совсем ином настроении, чем днем. Прежнего уныния как не бывало. Ему уже казалось, что легко будет всего добиться, если не терять мужества.

На верхней площадке лестницы он наткнулся на Хильду. Она только что окончила вечерний обход и стояла с сестрой Клегг в коридоре, разговаривая перед уходом.

Дэвид остановился.

– Можно мне сейчас к ней? – спросил он.

– Можно, – сказала Хильда. Она была спокойнее, чем днем. Быть может, и она, как Дэвид, убедила себя быть спокойной. Тон у нее был сдержанно-официальный, но прежде всего спокойный. Она прибавила: – Думаю, что вы найдете ее в прекрасном состоянии. Наркоз на ней не отразился, она удивительно хорошо все перенесла.

Дэвид не нашел что сказать. Он чувствовал, что обе женщины наблюдают за ним. В особенности сестра Клегг всегда проявляла по отношению к нему какое-то непобедимое женское любопытство.

– Я ей сказала, что вы придете, – продолжала Хильда спокойно. – Она очень довольна.

Сестра Клегг поглядела на Хильду со своей холодной усмешкой и буркнула словно про себя:

– Она у меня спрашивала, в порядке ли ее прическа.

Дэвид слегка покраснел. Он находил бесчеловечным это холодное подчеркивание легкомыслия Дженни. Ответ был уже у него на языке, но он не произнес его вслух. В тот миг, когда он поднял глаза на сестру Клегг, из палаты выбежала молодая сиделка. Это была, верно, самая младшая, еще не вышколенная сиделка, иначе она не выбежала бы таким образом. Лицо ее было бело, как мука, она казалась испуганной. Увидев сестру Клегг, она облегченно вздохнула:

– Пойдемте, сестра, пойдемте скорее!

Сестра Клегг ничего не спросила: по лицу молодой сиделки она поняла, что случилась беда. Сестра Клегг повернулась и, не сказав ни слова, пошла в палату.

Хильда постояла и тоже ушла туда.

Дэвид остался один в коридоре. Все произошло так внезапно, что он растерялся. Он не знал, можно ли ему пройти через палату к Дженни, раз в палате что-то случилось. Но раньше, чем он успел решить что-нибудь, вернулась Хильда.

– Ступайте в приемную, – приказала она решительно.

Дэвид уставился на нее. Две сиделки вышли из палаты и торопливо прошли к операционной. Они шли бок о бок, словно авангард процессии. Затем щелкнули выключатели в операционной, и мертвое стекло в двери засияло белым светом, как освещенный экран кинематографа.

– Ступайте в приемную, – повторила Хильда. В ее голосе, взгляде, жестком выражении лица чувствовалась такая настойчивость, что нельзя было не подчиниться. Дэвид вошел в приемную. Дверь за ним захлопнулась, и он услышал быстрые шаги Хильды.

Беда случилась с Дженни, – он почувствовал это с внезапной, холодящей душу уверенностью. Он стоял в пустой приемной, прислушиваясь к шагам людей, ходивших взад и вперед по коридору. Услышал лязганье лифта. Снова шаги. Потом на время тишина. Потом звук, который привел его в полнейший ужас, – кто-то бежал: пробежал из операционной в кабинет Хильды и затем обратно.

У Дэвида сжалось сердце. Если там, несмотря на дисциплину,