так бегали, значит случилось серьезное несчастье, очень серьезное. От этой мысли он застыл на месте.
Прошло много времени, очень много. Он не знал сколько – полчаса, а может быть, и час? Он оцепенел в напряженной позе вслушивающегося человека, и мускулы ему не повиновались, он не мог вынуть часы.
Вдруг дверь отворилась и вошла Хильда. Дэвиду не верилось, что это Хильда: перемена в ней была слишком разительна, в ней чувствовалось полнейшее изнеможение, физическое и душевное. Она вымолвила почти устало:
– Вы бы сходили сейчас ее повидать.
Дэвид поспешно сделал шаг вперед:
– Что случилось?
– Кровотечение.
Он повторил вслух это слово.
У Хильды задрожали губы. Она сказала раздельно и с горечью:
– Как только сестра вышла из комнаты, она села в постели, потянулась за зеркалом… чтобы посмотреть, хорошо ли она выглядит. – В голосе Хильды были ужасная горечь и угнетенность. – Да, чтобы посмотреть, красива ли она, гладко ли лежат волосы, чтобы накрасить губы! Можете себе представить? Полезть за зеркалом! После того как я столько над ней потрудилась! – Хильда замолчала, совсем подавленная. Недавняя бодрость изменила ей, у нее была только одна мысль – что искусная операция пропала даром. Это доводило ее до отчаяния. Безнадежным жестом распахнула она дверь настежь: – Идите сейчас, если хотите ее увидеть.
Дэвид вышел из приемной и прошел через палату в комнату Дженни. Дженни лежала, вытянувшись, на спине, и конец кровати был поднят высоко на козлы. Сестра Клегг делала Дженни впрыскивание в руку.
В комнате царил беспорядок, повсюду тазы, лед, полотенца. Осколки разбитого ручного зеркала валялись на полу.
Лицо у Дженни было землистого цвета Она дышала прерывисто и с трудом. Глаза смотрели в потолок – в них был ужас, в этих глазах, они, казалось, цеплялись за потолок, боялись его выпустить.
Сердце Дэвида словно расплавилось и затопило все внутри.
Он стал на колени у постели.
– Дженни! – сказал он. – Ах, Дженни, Дженни!
Глаза оторвались от потолка и обратились на него.
Белые губы, как бы извиняясь, прошептали:
– Мне хотелось тебе понравиться.
Слезы потекли по лицу Дэвида. Он взял ее бескровную руку и не выпускал ее больше:
– Дженни! О Дженни, Дженни, родная моя!
Она прошептала, как затверженный урок:
– Мне хотелось тебе понравиться.
Слезы душили его, он не мог говорить. Он прижал белую руку к своей щеке.
– Пить! – Она слабо всхлипнула. – Дай воды.
Он взял чашку («Какая забавная, совсем как чайничек!») и поднес ее к бескровным губам. Дженни с трудом подняла руку и взяла поилку. Но тут слабая дрожь пробежала по ее телу. Жидкость из чашки вся вылилась на ее ночную сорочку.
В последний миг все вышло так хорошо – мизинец руки, которой она все еще держала чашку, был изящно согнут. Дженни было бы приятно, если бы она могла это видеть. Дженни умерла, как прилично благовоспитанной особе.
XXII
В утро после похорон Дженни, в половине девятого, Дэвид вышел из вагона на платформу в Слискейле и был встречен Питером Вилсоном. Весь предыдущий день, 15 октября, прошел как в тумане, в отрешенности горя, в быстрой смене последних печальных впечатлений. Он проводил на кладбище то, что оставалось от Дженни, возложил венок на ее могилу. Он выехал из Лондона ночным поездом, и спать пришлось мало. Но он не чувствовал усталости. Свежий ветер с моря дул на платформе и заряжал его энергией. С ощущением особенной физической бодрости он поставил на землю свой саквояж и пожал руку Вилсону.
– Вот и вы! – сказал Вилсон. – И не слишком-то рано!
В ленивой и добродушной усмешке Вилсона было сегодня что-то уклончивое. Остроконечная бородка беспокойно дергалась, что у него всегда было признаком душевного волнения.
– Очень жаль, что вы вчера пропустили собрание. Комитет был сильно этим озабочен. Ведь никогда не знаешь, с чем придется столкнуться.
– Думаю, что нам предстоит трудная борьба, – отвечал Дэвид спокойно.
– Может быть, труднее, чем вы думаете, – заметил Вилсон. – Слышали, кого они выставляют против вас? – Он помедлил, смущенно и пытливо глядя в глаза Дэвиду, потом бросил резко: – Гоулена.
У Дэвида сердце остановилось, весь он похолодел и содрогнулся при звуке этого имени.
– Джо Гоулена?! – повторил он глухо.
Натянутое молчание. Вилсон хмуро усмехнулся:
– Это выяснилось только вчера вечером. Он теперь живет в «Холме» – и живет на широкую ногу. С тех пор как он вновь открыл «Нептун», он стал местной знаменитостью. Всеми командует – и Ремеджем, и Конноли, и Лоу. Большинство консерваторов слушается его во всем, ест из его рук. Из Тайнкасла тоже сильно нажимают в его пользу… Да, он выставлен кандидатом. Это окончательно оформлено.
Тупое удивление, смешанное с чем-то похожим на ужас, овладело Дэвидом, – он не мог поверить. Нет, это слишком дико, слишком немыслимо! Машинально он спросил:
– Вы серьезно говорите?
– Никогда в жизни не говорил серьезнее.
Значит, правда. Значит, эта потрясающая жестокая новость – правда! С застывшим лицом Дэвид поднял саквояж и пошел за Вилсоном. Они вышли из вокзала и зашагали по Каупен-стрит, не обменявшись больше ни словом. Джо, Джо Гоулен упорно не выходил у Дэвида из головы. Преимущества Джо несомненны: у него – деньги, успех, влияние. Он пройдет в парламент, как прошел Леннард, например, который, нажив состояние продажей дешевой дрянной мебели, хладнокровно купил Клиптон на последних выборах; Леннард, который не произнес в своей жизни ни единой речи, который в свои редкие посещения палаты только и делал, что угощался в буфете или решал «головоломки» в курительной. И это один из законодателей страны! «Впрочем, – с горечью сказал себе Дэвид, – не в пример легкомысленному Леннарду, Джо использует свое пребывание в парламенте для чего-нибудь посерьезнее, чем решение „головоломок“. Нельзя предвидеть, для каких разнообразных и любопытных целей Джо может использовать свое положение, если попадет в парламент…»
Дэвид резко отогнал горькие мысли. Что пользы в них? Единственный ответ на создавшееся положение заключается в том, что Джо не должен пройти в парламент. «О Господи, – думал Дэвид, шагая навстречу резкому морскому ветру, – о Господи, если суждено мне еще хоть что-нибудь сделать, пускай это будет победа на выборах над Джо Гоуленом».
Более чем когда бы то ни было полный сознания лежавшей на нем ответственности, он позавтракал у Вилсона, и они принялись обсуждать положение. Вилсон ничего не скрывал от Дэвида: непредвиденная задержка Дэвида в Лондоне создала неблагоприятную атмосферу. Более того, Дэвид уже знал, что исполнительный комитет лейбористской партии не поддержал его кандидатуры. Со времени его речи в палате о новом угольном законе он считался бунтовщиком, к нему относились враждебно и подозрительно. Но партия, бывшая в долгу у Союза горняков, не хотела открыто проваливать его кандидата. Это не помешало ей, впрочем, послать доверенное лицо для агитации среди шахтеров в пользу другого кандидата.
– Он затесался среди нас, как проклятый шпион, – прорычал Вилсон в заключение своего рассказа. – Но ничего ему не удалось сделать. Местная организация шахтеров хочет вас. Она нажала на избирательную комиссию, и этим все дело кончилось.
Затем Вилсон настоял на том, чтобы Дэвид пошел домой и выспался до заседания, которое должно было состояться в три часа. Дэвиду спать не хотелось, но он все же пошел домой: надо было на досуге все самому обдумать.
Марта ожидала его, – он накануне вечером известил ее о приезде телеграммой. Глаза ее сразу устремились на траурную повязку. Эти глаза ничего не выдавали, и Марта ничего не спросила.
– Ты изрядно опоздал, – сказала она. – Вот уже целый час завтрак готов и ждет тебя.
Он сел к столу:
– Я завтракал с Вилсоном, мама.
Недовольная этим, она настаивала:
– Неужели ты не выпьешь хотя бы чашку чаю?
– Ну хорошо, – согласился Дэвид.
Он наблюдал, как она заваривала свежий чай, сначала налив кипятку в коричневый чайничек, затем точно отмерив порцию чая из медной коробки, доставшейся ей еще от матери. Он наблюдал ее уверенные и четкие движения и чуть не с удивлением подумал о том, как мало она изменилась. Ей уже около семидесяти лет, а она все та же крепкая, черноволосая, упрямая, неукротимая женщина.
Дэвид вдруг произнес вслух:
– Дженни умерла три дня тому назад.
Лицо Марты оставалось все так же непроницаемо и сурово.
– Я так и думала, что этим кончится, – сказала она, ставя перед ним чай.
Наступило молчание. Неужели это все, что она может сказать? Дэвиду показалось нестерпимо жестоким, что мать приняла весть о смерти Дженни без единого слова сожаления. Но пока он про себя возмущался ее злопамятностью, Марта сказала почти резко:
– Мне жаль, что это тебя расстроило, Дэвид.
Она словно выжала из себя эти слова, затем с каким-то замешательством искоса глянула на него:
– А что ты будешь делать теперь?
– Снова выборы… снова все сначала.
– И не надоело тебе это?
– Нет, мама.
Напившись чаю, он пошел наверх, полежать час-другой. Лег, закрыл глаза, но сон долго не шел. В голове все время стучала одна мысль – настойчивая, тревожащая, походившая на молитву: «О Господи, помоги мне провалить Джо Гоулена, не допустить его в парламент!» Все то, против чего он боролся в своей жизни, сосредоточилось в этом человеке, теперь выступавшем его противником. Он должен победить Джо Гоулена! Должен! Он хотел этого всеми силами души. И в мыслях об этом он задремал, а потом наконец и крепко заснул.
Следующий день, 16 октября, был днем официального оглашения кандидатов, и в одиннадцать часов утра, когда кампания еще только что началась, Дэвид столкнулся с Джо. Встреча произошла перед входом в зал муниципалитета. Дэвид с Вилсоном поднимался по лестнице, чтобы вручить комиссии свои документы, и в это же самое время Джо, сопровождаемый Ремеджем, Конноли, преподобным Лоу и всеми членами их комитета, а также группой сторонников, выплыл из двери и начал спускаться вниз. Увидев Дэвида, он круто остановился в картинной позе и посмотрел на него с видом благородного человека, отдающего должное врагу. Он стоял на две ступеньки выше Дэвида, красивый, крупный, внушительно выпятив грудь; двубортный пиджак расстегнут, в петлице большой пучок голубых васильков. Возвышаясь над Дэвидом во всем своем грубом великолепии, он протянул ему мясистую руку. Он улыбался своей характерной открытой улыбкой.