– Он будет отрицать свое участие, – возразил Дэвид металлическим голосом. – Ему ничто не доставит такого удовольствия, как то, что мы придем к нему жаловаться.
– Ну тогда, клянусь богом, мы сами сумеем за себя постоять! – сказал Гарри запальчиво. – У меня найдется что сказать о нем, когда я буду выступать за тебя сегодня вечером на «Снуке».
– Не надо, Гарри, – покачал головой Дэвид с внезапной решимостью. – Я не хочу ничего делать из мести.
В последнее время это организованное преследование не вызывало в нем ни гнева, ни ненависти, лишь усиленную душевную работу. В этой внутренней работе он видел подлинное оправдание жизни человека, независимо от его верований. Чистота побуждений – вот единственное мерило для оценки людей. Остальное не имеет значения. И острое сознание своей цели не оставляло места злобе или ненависти.
Но Гарри Огль чувствовал иначе. Гарри пылал негодованием, его простая душа требовала честности в борьбе или по крайней мере простой справедливости – меры за меру. И в этот же вечер, в восемь часов, на «Снуке», когда он один проводил под открытым небом собрание сторонников Дэвида, Гарри, не выдержав, стал критиковать тактику Джо. Дэвид в это время был в конце Хедли-роуд, в новом квартале шахтеров, и домой приехал поздно.
Ночь была темная и ветреная. Несколько раз какой-нибудь звук снаружи заставлял Дэвида поднимать голову и настораживаться, так как он ожидал, что Гарри забежит, чтобы рассказать, как прошел митинг на «Снуке». В десять часов он встал и пошел запирать входную дверь. И тогда только в переднюю ввалился Гарри с бледным, окровавленным лицом, в полуобморочном состоянии. Из глубокой раны над глазом обильно лилась кровь.
Лежа навзничь на кушетке с холодным компрессом на зияющей ране, пока посланный Дэвидом Джо Кинч мчался за доктором Скоттом, Гарри рассказывал прерывающимся голосом:
– Когда мы шли обратно через «Снук», они напали на нас, Дэви, – Беннон и его хулиганы. Я обмолвился на митинге словечком насчет того, что Гоулен эксплуатирует своих рабочих и что он занимается изготовлением военных самолетов и снарядов… Я бы сумел им дать отпор, но у одного из них был обломок свинцовой трубы… – Гарри слабо усмехнулся и лишился чувств.
Гарри наложили на голове десять швов, отвезли домой и уложили в постель.
Джо, разумеется, пылал праведным гневом. Возможно ли, чтобы такие вещи происходили на британской земле! С трибуны муниципалитета он громил красных дьяволов, этих большевиков, которые доходят даже до того, что нападают на собственных вождей. Он посылал Гарри Оглю выражения соболезнования. Трогательная заботливость Джо усиленно рекламировалась, его наиболее великодушные тирады дословно приводились в газетах. Словом, случай этот был Джо весьма на руку.
Между тем для Дэвида утрата поддержки Гарри была серьезным ударом. Гарри, человек уважаемый, пользовался доверием в кругу осторожных обывателей Слискейла, а теперь люди пожилые, обманутые слухами и немного устрашенные, перестали посещать собрания, созываемые Дэвидом. К тому же то был момент, когда охвативший всю страну порыв истерической враждебности к лейбористам достиг кульминационной точки. В народе сеяли панику, исступленно предсказывая финансовый кризис. Рабочий, которому платили пачками ничего не стоящих бумажек, в отчаянной погоне за куском хлеба рисовал себе безумные картины. Люди были далеки от того, чтобы считать нависшую над ними катастрофу следствием существующей экономической системы, и все сваливали на лейбористов. «Не дадим забрать наши деньги!» – был всеобщий клич. «Спасение в деньгах. Сохранить наши деньги во что бы то ни стало, сберечь их, эти священные деньги!.. Деньги!»
С почти нечеловеческим упорством Дэвид ринулся в последнюю борьбу. 26 октября он объезжал город на старой грузовой машине, помнившей еще его первый успех. Весь день он провел на воздухе, время от времени съедая что-нибудь на скорую руку. Он произносил речи до тех пор, пока почти не лишился голоса. В одиннадцать часов, по окончании митинга при смоляных факелах перед клубом шахтеров, он возвратился домой на Лам-лейн и в полном изнеможении бросился на кровать. Уснул сразу. На следующий день предстояли выборы.
Первые известия говорили, что подача голосов идет медленно. Все утро до полудня Дэвид оставался дома. Он сделал, что было в его силах. Сейчас он ничего уже сделать не мог. Он сознательно не хотел думать о результатах, предугадывать тот приговор, который вынесет ему его собственный класс. Но в глубине его души надежда боролась со страхом. В Слискейле всегда обеспечена победа его партии, этому оплоту горняков. Рабочие знают, что он, Дэвид, всегда стоял за них. Не его вина, что он потерпел неудачу. Несомненно, они снова дадут ему возможность работать и бороться за них в дальнейшем. Он не закрывал глаза на преимущества Гоулена, на стратегические выгоды его положения как владельца «Нептуна». Он понимал, что бессовестные приемы Джо должны были расколоть объединенную массу рабочих, бросить тень сомнения и подозрения на репутацию его соперника. При воспоминании о гнусном намеке на Дженни, повредившем ему больше, чем все клеветнические выпады Джо, у Дэвида сжалось сердце. На миг представилась ему Дженни в гробу. И он ощутил прилив жалости и тоски по ней – старое, знакомое чувство, теперь еще более сильное и прочное.
Всей душой он жаждал победы, доказательства, что в людях добро торжествует над злом. Его обвиняли в том, что он проповедует революцию. Но единственный переворот, которого он желал, был переворот в человеке, переход от низости, жестокости, себялюбия к верности и благородству, на который способно человеческое сердце. Без этого всякий другой переворот бесполезен.
Около шести часов Дэвид отправился навестить Гарри Огля и, медленно проходя по Каупен-стрит, заметил издали человека, шедшего ему навстречу по Фрихолд-стрит, – это был Артур Баррас. Когда они сошлись, Дэвид устремил глаза в пространство, решив, что Артур, может быть, не захочет его узнать. Но Артур остановился.
– Я ходил голосовать за вас, – сказал он отрывисто. Голос его звучал невыразительно, сухо; лицо, изжелта-бледное, временами подергивалось. От него несло спиртом.
– Очень вам признателен, Артур, – ответил Дэвид.
Оба постояли молча.
– Я днем был занят внизу, в шахте. Но когда поднялся наверх, вдруг вспомнил, что сегодня выборы.
В глазах Дэвида светились жалость и волнение. Он сказал смущенно:
– Я никак не мог рассчитывать на вашу поддержку, Артур.
– Отчего же? – возразил Артур. – Я теперь никто, не красный и не голубой[19], никакой. – И с неожиданной горечью добавил: – Да и какое это имеет значение?
Новая пауза, во время которой только что произнесенные слова, казалось, дошли до сознания Артура. Он беспомощно поглядел на Дэвида.
– Странно, не правда ли, кончить так, как я? – сказал он, равнодушно кивнул, отвернулся и пошел дальше.
Дэвид продолжал свой путь к дому Огля, глубоко взволнованный и расстроенный этой встречей, во время которой так немного было сказано и так много подразумевалось. Эта встреча была как бы предостережением, напоминанием о том, как ужасно может быть поражение. Мечты Артура были разбиты. Он вышел из жизни, стушевался, и каждая жилка в нем вопила: «Я довольно страдал. Не хочу больше страдать!» Битва кончилась, огонь догорал. С этими мыслями Дэвид, вздохнув, вошел в домик Гарри.
Он провел вечер с Гарри, который чувствовал себя значительно лучше и был в отличном настроении. Хотя мысли обоих были заняты выборами, они мало говорили о них. Впрочем, Гарри со своей обычной мягкой серьезностью предсказывал победу, – ничего иного он себе и представить не мог. После ужина они чуть не до одиннадцати часов играли в криббедж. Гарри был большим любителем этой игры. Но глаза Дэвида все время невольно обращались к часам. Теперь, когда скоро должен был стать известен результат, он испытывал нестерпимое напряжение. Дважды он заговаривал о том, что ему пора идти, что подсчет в муниципалитете уже, должно быть, начался. Но Огль, вероятно понимая беспокойство Дэвида, настаивал, чтобы он еще посидел немного. Результаты будут оглашены не раньше двух часов ночи. А до тех пор здесь к его услугам и огонь в камине, и уютное кресло.
И Дэвид покорился, обуздав свое нетерпение. Но в самом начале второго он наконец поднялся. Перед уходом Гарри пожал ему руку:
– Так как я не могу быть там, то хочу сейчас тебя поздравить. Обидно, что я не увижу физиономии Гоулена в ту минуту, когда он узнает, что ты его победил.
Ночь наступила тихая, ярко светил молодой месяц. Подходя к зданию муниципалитета, Дэвид удивился при виде толпы народа на улице. С некоторым трудом удалось ему пробраться к подъезду. Но в конце концов он попал внутрь и разыскал в кулуарах Вилсона. В зале заседаний происходил открытый подсчет. Вилсон с загадочной миной отодвинулся, давая Дэвиду место рядом. У него был утомленный вид.
– Еще полчаса – и узнаем результат.
Кулуары постепенно наполнялись публикой. Через некоторое время на улице медленно загудел автомобиль. И спустя минуту вошел Гоулен со всей свитой: здесь были Снэг – его агент, Ремедж, Конноли, Восток, несколько тайнкаслских соратников Джо и, ради такого торжественного случая, сам Джим Моусон собственной персоной.
На Джо было пальто с каракулевым воротником, распахнутое так, что виден был смокинг. Его сытое лицо было немного красно. Он сегодня допоздна засиделся за обедом со своими приятелями, а после обеда они пили старое бренди и курили сигары. Джо важно прошел в кулуары через толпу, расступавшуюся перед ним. Перед дверью в зал, где происходил подсчет, он остановился, спиной к Дэвиду, и тотчас же его окружили сторонники. В этой группе слышались громкий хохот и болтовня.
Десять минут спустя старый Раттер, секретарь и архивариус муниципалитета, вышел из зала с бумажкой в руке. Сразу же наступила тишина. У Раттера был невероятно важный вид, при этом он улыбался. Когда Дэвид увидел улыбку Раттера, сердце у него ёкнуло и куда-то покатилось. Не переставая улыбаться, Раттер поверх очков в золотой оправе оглядывал набитую людьми комнату, затем все с тем же важным видом выкликнул имена двух кандидатов.