Вдруг Дэвид приподнялся:
– Ты сегодня все молчишь, папа. Видно, тебя что-то тревожит.
– Право, ничего, Дэви… Здесь так хорошо… – Он помолчал. – Получше, чем внизу, в Скаппер-Флетс…
Дэвид внезапно все понял. Сказал медленно:
– Так вот где вы теперь работаете!
– Да. Мы уже в Скаппер-Флетс. Три месяца тому назад начали вскрывать дейк.
– Вот как!
– Да.
– А вода есть?
– Есть. – Роберт спокойно пыхтел трубкой. – В моем забое она доходит до вентилятора. Оттого-то я и заболел на прошлой неделе.
От мирного тона отца Дэвиду вдруг стало тяжело. Он сказал:
– А ведь ты изо всех сил боролся, отец, за то, чтоб людей не посылали в Скаппер-Флетс.
– Боролся… Ну и что же? Нас одолели. И мы бы сразу тогда вернулись в Скаппер-Флетс, если бы контракт у Барраса не был расторгнут. Ну а теперь он подписал новый, и мы снова там. Жизнь вертится, как колесо, сынок… ждешь, ждешь, и под конец смотришь – пришла на то же самое место.
После короткого молчания Роберт продолжал:
– Я уже тебе говорил, что не боюсь сырости. Всю жизнь приходилось работать в сырых местах, и чем дальше, тем в худших и худших. Беспокоит меня не это, а вода в отвале. Вот смотри, Дэви, я тебе сейчас объясню. – Он поставил ладонь ребром на землю. – Вот дейк, он служит как бы перегородкой, это сброс, который тянется вниз на север и на юг. По одну сторону от него все старые выработки, отвал для всех шахт старого «Нептуна», которые идут от «Снука». Все нижние этажи отвала залиты водой, там воды тьма, да иначе и быть не может. Так. Теперь, Дэви, вот здесь, по другую сторону дейка, на запад, лежит Скаппер-Флетс, где мы сейчас работаем. И что же мы делаем? Мы вынимаем уголь – и все ослабляем и ослабляем перегородку. – Он снова закурил.
– А я от многих слышал, будто дейк выдержит что угодно, будто это природный целик[6], – заметил Дэвид.
– Возможно, – отвечал Роберт, – но иной раз невольно подумаешь: а что, если мы работаем слишком близко к старым, залитым водой выработкам? Эта естественная перегородка может оказаться слишком тонкой. – Роберт говорил рассудительным тоном, почти задумчиво. Казалось, все его былое ожесточение исчезло.
– Ну, папа, знают же они, что делают? Обязаны знать, раз вы так близко работаете от старых забоев! У них обязательно должен быть план копей.
Роберт отрицательно покачал головой:
– У них нет плана старых выработок «Нептуна».
– Они должны у них быть. Тебе следовало бы сходить к инспектору, к Дженнингсу.
– А что толку? – равнодушно возразил Роберт. – Он ничем помочь не может. Не может он навязать им закон, которого не существует. Закон ничего не говорит о копях, заброшенных до тысяча восемьсот семьдесят второго года, а старые выемки «Нептуна» оставлены задолго до этого. Тогда не требовали, чтобы хозяева предъявляли карты. И они потеряны. Вода может оказаться сразу же по ту сторону дейка, а может быть, она и на полмили от него. – Он зевнул, как бы показывая, что ему надоело говорить об этом, и, улыбнувшись Дэвиду, прибавил: – Будем надеяться, что на пол мил и.
– Но, папа… – Дэвид замолчал, расстроенный тоном отца. Роберт, видимо, был переутомлен и впал в какой-то фатализм.
Он заметил выражение лица Дэвида и снова улыбнулся:
– Больше я из-за этого не стану поднимать шума, Дэви. Никто в тот раз не верил мне, никто из наших, и забастовали-то они только ради прибавки в полпенни. Я больше не хочу ни о чем беспокоиться… – Он замолчал, посмотрел на небо. – Знаешь, я, пожалуй, приду сюда и в следующее воскресенье. И ты тоже приходи. На Уонсбеке весна – самое лучшее время. – Он закашлялся обычным глухим кашлем.
Дэвид сказал торопливо:
– Тебе из-за твоего кашля следовало бы почаще бывать на воздухе.
Роберт усмехнулся:
– Я сбегу сюда опять на днях. – Он постучал трубкой по груди. – Но кашель – это пустяки. Мы с ним старые друзья. Никогда он меня не убьет.
С безмолвной тоской смотрел Дэвид на отца. Его нервы, до крайней степени взвинченные за последние дни, не могли вынести этого: кашля отца, его беспечного тона, его апатичного отношения к тяжелым условиям работы в Скаппер-Флетс. А что, если им там действительно грозит опасность? Сердце Дэвида сжалось. И он подумал с неожиданной решимостью: «Я должен поговорить с Баррасом относительно Скаппер-Флетс. Поговорю с ним на этой же неделе».
XIX
А Джо жил припеваючи. Часто потом, вспоминая об этом периоде своей жизни, он называл его «золотым временем» и твердил: «Вот это была жизнь!»
Ему нравился Шипхед, уютный городок с хорошими трактирами, двумя удобными бильярдными, дансинг-холлом; здесь регулярно каждую субботу устраивались состязания в боксе. Он был доволен переменой обстановки, своей квартирой, своей конторой, которая помещалась напротив Фаунтен-отеля, в комнате с телефоном, двумя стульями, конторкой, сейфом, календарным расписанием скачек и портретами, вырезанными из газет и наклеенными на стенах. Он был доволен и своим новым светло-коричневым костюмом и новой цепочкой для часов, красовавшейся между двумя верхними карманами жилета; доволен своими ногтями, которые приводил в порядок при помощи перочинного ножика, развалясь на стуле, заломив шляпу на затылок и положив ноги на конторку; доволен тем, что с хорошенькой вертушкой, блиставшей в кассе нового кино, у него дело шло на лад. А больше всего нравилась Джо его нынешняя служба. Не служба, а одно удовольствие: нужно было только собирать заявки и деньги, о заявках сообщать по телефону Дику Джоби в Тайнкасл, а деньги хранить до субботнего вечера, когда Дик самолично являлся за ними. Дик считал, что Джо именно тот человек, который нужен для этого дела, – для того, чтобы открыть в Шипхеде новый филиал: он парень подходящий, бойкий, добродушный и общительный, такой сумеет вербовать клиентов, увиливать от полиции, действовать ловко и энергично.
Дику нужна была не какая-нибудь счетная машина – упаси бог! – не чиновник, который сидел бы в конторе и хлопал глазами, ожидая, чтобы дело пришло к нему, – Дик искал ловкого парня, честного и с головой…
Что же, разве Дик ошибся? Джо удовлетворенно улыбнулся даме в трико на противоположной стене, которая, по-видимому, упражнялась во «французском боксе» с белоглазым кафром. «Ловкий малый, с головой на плечах…» Есть ли у него голова на плечах?! Джо чуть не захохотал громко: дело-то уж очень простое, слишком простое… Нужно только не зевать, суметь надуть другого раньше, чем он надует тебя. Джо отложил зубочистку и, сунув руку во внутренний карман, достал оттуда тоненькую книжечку в пестрой обложке. Эта книжечка радовала Джо. В ней, разлинованной красными строчками, было написано, что на счету у мистера Джо Гоулена, проживающего в Шипхеде на Браун-стрит, № 7, имеется двести два фунта стерлингов и десять шиллингов. Книжечка являлась доказательством, что Джо парень не промах.
Зазвонил телефон. Джо взял трубку:
– Алло! Да, мистер Карр, да! Конечно. В три тридцать. Десять шиллингов на Быстрого, остальные – на Черного Дрозда, в четыре. Сделано, мистер Карр!
Это Карр, аптекарь с Банковской улицы… «Забавно, что играют на скачках такие люди, о которых никто бы этого не подумал», – рассуждал про себя Джо. У Карра такой вид, словно он ни о чем не думает, кроме ялаппы[7] и других аптечных снадобий, и каждое воскресенье он ходит с женой в церковь. А между тем регулярно два раза в неделю ставит по десять шиллингов. И выигрывает. Часто выигрывает порядочные деньги. Сразу можно угадать, кому везет в игре. Такие всегда осторожны и ничем не показывают, что выиграли. И неудачников тоже сразу узнаешь. Вот хотя бы молодой Трэси – тот, что приехал в Шипхед в прошлом месяце: вот это уж, можно сказать, прирожденный неудачник. Глупость прямо на роже написана. С той минуты, как молодой Трэси стал к нему подъезжать в бильярдной у Марки насчет игры на грошовую ставку и поставил один фунт на Салли Слопер, которая пришла к финишу последней из четырех, он, Джо, раскусил этого простака. Молодого Трэси каждый может провести. Этот худой, неряшливый малый без подбородка вечно ухмылялся, и вечно в зубах у него торчала папироска. Но как бы то ни было, у молодого Трэси имелись деньги для игры на скачках; за месяц он поставил двадцать фунтов – и все потерял, ибо постоянно проигрывал. Молодой Трэси больше уже не был добычей всякого, теперь он был добычей одного только Джо, – «уж на этот счет будьте покойны».
Снова телефон.
– Алло! Алло!
При всей своей неотесанности Джо был великолепен, когда разговаривал по телефону. Он начинал приобретать лоск. Он говорил то звучным, бодрым голосом, то холодно, то высокомерно-снисходительно, в зависимости от обстоятельств. Он уже больше не калечил английский язык, если не считать тех случаев, когда ему нужно было изобразить простодушного рубаху-парня.
Джо, ухмыляясь, еще больше развалился на стуле. На этот раз его вызывали не по делу: это барышня из кассы кино решила «брякнуть» ему, пока не пришел ее хозяин.
– Алло, Минни! Что? А вы думали кто – Чинглунгсу? Ха! Ха! Ах вы, ветреница! Что? На трехчасовой… или любой заезд? Да за кого вы меня принимаете, Минни? Рассчитываете, что я буду задаром выдавать государственные тайны? Ни за что, ни даже за ваше милое, чистое, как жемчужина, сердечко, Минни! Я ведь уже говорил вам… Что такое?! – Джо вдруг разинул рот, выпучил глаза и слушал некоторое время молча. – Ну, тогда другое дело, Минни. Разве я не говорил вам, что согласен на все? Это вы все колебались да не могли решиться… Ну, хорошо, Минни… если вы передумали, то я, пожалуй, смогу вам это устроить. – Пыжась от гордости, Джо сохранял, однако, спокойный, убедительный, льстивый тон: – Положитесь на меня, Минни. Ну да, наверняка запишу. Я всегда говорил, что в вас есть эта жилка… Но услуга за услугу, – ведь это наш девиз, а, Минни?.. Однако послушайте, если вы думаете, что можете помимо меня… а, ну ладно, Минни. Я только подумал, что… Так, значит, в одиннадцать часов на улице у кино. Приду, клянусь вашими подвязками! Приду и принесу ваш выигрыш.