говор. Он не все понял до конца. Его вера в собственную невиновность оставалась незыблемой.
Тетя Кэрри позаботилась, чтобы для него своевременно приготовили бульон из коровьих хвостов, – она знала, что, когда у Ричарда «трудный день», он всему предпочитает бульон из хвостов. Он съел бульон, крылышко цыпленка и ломтик своего любимого голубого чеддерского сыра. Ел он очень мало, пил только воду. На тетушку Кэрри, державшуюся на заднем плане и полную трепетной, рабской услужливости, он не обращал никакого внимания, – он ее просто не видел.
За обедом против него сидела Хильда и с каким-то отчаянным упорством не сводила с него глаз. Наконец, не выдержав, она сказала:
– Позволь мне тоже помогать, папа. Прошу тебя! Позволь мне что-нибудь делать.
Хильду доводило до сумасшествия то, что даже теперь, при таких исключительных обстоятельствах, ей не удавалось найти себе дело.
Отец поднял сонные глаза и в первый раз всмотрелся в ее лицо:
– А чем же ты можешь помочь? Все, что надо, уже делается. Женщине там делать нечего.
Он оставил ее одну в столовой, поднялся наверх, вошел к жене. И ей, как Артуру, сказал: «Это воля Божья». Затем, непроницаемый и суровый, он, как был, одетый, лег на свою кровать. Но через четыре часа он уже снова был на руднике и сразу направился к старой шахте. Ему было известно, что проникнуть в «Парадиз» возможно только через эту шахту. И он спустился в нее.
Люди работали бригадами, так энергично, что продвигались на шесть футов в час, очищая главный штрек от закладки. Ее было больше, чем они рассчитывали. Но бригады кидались, как волны, ударяли в стены, долбили эти стены, и было в их натиске что-то исступленное и отчаянное. Сверхчеловеческим было это продвижение вперед сквозь камень. Когда один отряд выбывал из строя, другой становился на его место.
– Эта дорога идет прямо на запад, – сказал Дженнингс Баррасу. – Она должна привести нас к цели.
– Да, – подтвердил тот.
– Мы, по-видимому, уже добрались почти до конца закладки, – продолжал Дженнингс.
– Да, – отвечал Баррас.
За сутки спасательные отряды убрали из старого штрека сто сорок четыре фута закладки. Они выбрались на свободный путь, в открытый участок старого отвала. Раздалось громкое «ура», этот радостный крик полетел вверх и зазвенел в ушах тех, кто ожидал на поверхности земли.
Но второго «ура» не последовало. Сразу же за разобранной закладкой главный штрек впадал в какую-то яму или котловину, полную воды и непроходимую. Грязный, покрытый угольной пылью, без воротничка и галстука, в старом шелковом кашне, обмотанном вокруг его распухшей шеи, Дженнингс посмотрел на Барраса.
– О господи, – сказал он с безнадежным отчаянием, – будь у нас карта, мы бы знали об этом раньше.
Но Баррас оставался невозмутим:
– Карта не уничтожила бы котловину. Мы знали, что встретим препятствия. Нужно с помощью взрывов проложить новую дорогу, через это озеро. – В его словах звучала такая суровая непреклонность, что даже на Дженнингса они произвели впечатление.
– Черт возьми, – воскликнул он, измученный до того, что готов был заплакать, – ну и энергия у вас! Что ж, давайте взрывать вашу проклятую кровлю!
Начали взрывать кровлю, сбрасывая в воду твердый, как железо, базальт, чтобы, засыпав котловину, пройти через нее. Поставили компрессор, который приводил в действие буры; пустили в ход лучшие алмазные буры. Работа была убийственная. Работали в темноте, в пыли, в поту, среди паров сильно взрывчатых веществ. Работали с каким-то исступлением. Один только Баррас оставался спокоен. Спокоен и непроницаем. Он был движущей и направляющей силой. Вот уже восемнадцать часов он не уходил из шахты. Только что вернувшись после шестичасового отдыха, Дженнингс умолял его:
– Ради бога, пойдите поспите немного, мистер Баррас, вы себя убиваете!
Уговаривали его и мистер Проберт, и Армстронг, и прибывшие сюда представители министерства. Он уже и так много сделал, твердили все, а чтобы засыпать котловину, понадобится еще по меньшей мере пять дней, пусть же он побережет силы. Даже Артур взмолился:
– Поспи немного. Ну пожалуйста, папа!.. Пожалуйста!
Но Баррас вздремнул только с полчаса на стуле в конторе. Он не уходил домой до вечера четвертого дня. В этот вечер он пошел в усадьбу пешком.
Было все так же мучительно холодно, и земля по-прежнему покрыта только что выпавшим снегом. Какой он был ослепительно-белый!
Баррас шел по Каупен-стрит, сосредоточенный и серьезный, но без единой мысли в голове. Со времени катастрофы он не способен был ни о чем больше думать. Он как-то подсознательно отрешился от всего и всецело сосредоточился на деле спасения погибавших. Эта ледяная отрешенность не изменяла ему, поддерживала его силы. Глубоко под покровом наружного бесстрастия шла большая душевная работа, подобная сильному течению под ледяной корой реки. Баррас его не замечал, но течение прокладывало себе дорогу.
Улицы, по которым он шел, были безлюдны, все двери заперты, нигде не видно ни одного играющего ребенка. Витрины многих лавок были закрыты железными шторами. Тихий ужас смерти реял над Террасами, тишина отчаяния. С противоположных концов Альминской террасы шли навстречу друг другу две женщины. Они были приятельницами. Но, проходя, отвернулись друг от друга без единого слова. Молчание. Даже их шаги заглушены снегом. В домах та же тишина. В жилищах тех, кто погребен в шахте, столы накрыты к завтраку и ждут их возвращения. Такова традиция. Даже ночью не опускаются шторы. В доме № 23 по Инкерманской улице Марта пекла пирог: Роберт и Гюи оба любили горячие пироги.
Сэм и Дэвид сидели молча, не глядя на нее. Они вернулись из старой шахты; оба помогали там. Дэвид целых четыре дня и не заглядывал в школу. Он забыл о школе, забыл о своих экзаменах, забыл о Дженни. Он сидел молча, опустив голову на руки, думая об отце, погруженный в горькие, ему одному ведомые мысли.
После духоты и шума в шахте Барраса особенно поразили холод и тишина вокруг. Он продолжал путь, и тяжелый вздох вырвался из его груди. Он не сознавал этого. Он не сознавал ничего. Пришел домой. Там ожидала его огромная кипа корреспонденции, письма восхваляющие, сочувственные, соболезнующие, телеграмма от Стэплтона, слискейлского депутата в парламенте, телеграмма от лорда Келла, владельца земельного участка, занятого «Нептуном», телеграмма от лорд-мэра из Тайнкасла: «Ваши геройские усилия спасти погребенных в шахте вызывают величайшее восхищение. Молим Бога об успехе дальнейших мероприятий». И еще одна – от короля, полная всемилостивейшего сочувствия. Баррас прочел все внимательно. Он прочел письмо жены одного фабриканта резиновых шлангов в Лидсе, предлагавшей доставить ему бесплатно (подчеркнуто) пятьсот ярдов или больше (подчеркнуто) шлангов их фирмы, для того чтобы можно было спускать горячий суп погребенным шахтерам. Забавно! Но он и не улыбнулся.
На следующий день он рано утром вернулся на рудник. Уровень воды в главной шахте снизился уже настолько, что туда могли спуститься водолазы. Водолазам пришлось примириться с тем, что максимальная высота воды в этажах доходила до восемнадцати футов. Несмотря на это, они пробрались по этажам «Глоба» и «Парадиза» до самого места обвала. Они проделали трудное и утомительное обследование. А между тем Баррасу лучше всех было известно, как бесполезно это обследование. Семьдесят два трупа утонувших – вот все, что нашли водолазы. Они вернулись и сообщили, что внизу нет в живых ни одного человека, что не меньше месяца понадобится на полную осушку этажей. Потом водолазы спустились вторично, чтобы вытащить мертвых. И тела утонувших шахтеров, связанные вместе, раскачиваясь, поднимались из шахты наверх, на яркий дневной свет, которого они не могли больше видеть.
Все силы сосредоточены были теперь на продвижении в старую шахту: теперь всем было совершенно ясно, что те, кого недосчитались, могли оказаться замурованными в отвале. Хотя с момента катастрофы прошло уже десять дней, люди эти, может быть, еще живы. И в новом бешеном усилии те, кто работал у котловины, удвоили старания. Они напрягали и расточали все свои силы. От начала взрывных работ прошло шесть дней, и, пустив в ход последний заряд, они перебрались наконец через озеро на главный штрек, продолжавшийся за ним. Измученные, но ликующие спасатели ринулись вперед, на запад. Но в шестидесяти шагах от озера им преградила дорогу совершенно обрушившаяся базальтовая кровля. Они остановились в безнадежном отчаянии.
– О боже мой, – простонал Дженнингс. – И осталось-то, может быть, каких-нибудь полмили!.. Никогда мы до них не доберемся. Никогда. Это конец.
Он в полном изнеможении прислонился к базальтовой скале и закрыл лицо рукой.
– Мы должны идти дальше, – произнес Баррас неожиданно громко. – Должны идти дальше.
XXIV
Первым умер Гарри Брэйс. У Гарри Брэйса было слабое сердце, он был уже немолод, да и купание в Скаппер-Флетс жестоко отозвалось на нем. Он умер просто от истощения. Никто не знал, когда и как это произошло. Нед Софтли наткнулся рукой на мертвое, похолодевшее лицо Гарри и закричал, что Гарри умер. Случилось это к концу третьей ночи; но, впрочем, для них теперь всегда была ночь, потому что лампы опустели и погасли и все свечи догорели, кроме одной, которую Роберт берег на крайний случай. Темнота была не так уж неприятна, она милосердно окутывала их, теснее объединяла и укрывала.
Их было всего десять: Роберт, Гюи, Лиминг, Пат Риди, Скорбящий, Сви Мессюэр, Нед Софтли, Гарри Брэйс и еще два шахтера – Беннет и Сет Колдер. Первый день они занимались лишь тем, что стучали, главным образом стучали… Та-та… та-та… та-та-та-та… Снова и снова: та-та… та-та… та-та-та… – словно четкий бой барабана. Стучать было необходимо, стук указывал, где их найти в непроглядном мраке. Десятки людей были спасены благодаря тому, что их стук услышали спасавшие… Та-та-та-та-та… Они по очереди подходили к каменной стене. Но на второй день Боксер вдруг завопил: