– Нет, ты не поедешь, ты не можешь теперь оставить меня, не можешь оставить меня в такое время. – Дженни уже изображала женщину, покинутую не только им, но и всеми, кому она верила.
– Но послушай, Дженни…
– Ты не можешь теперь меня оставить. – Она была вне себя, слова лились стремительным потоком. – Ты мой муж и не можешь меня бросить. Разве ты не видишь, что у меня… что у нас скоро будет ребенок?
Наступила мертвая тишина. Новость потрясла Дэвида; он совершенно не подозревал того, о чем говорила Дженни. Потом Дженни заплакала, поникнув головой, слезы ручьем лились из ее глаз, она плакала так, как всегда в тех случаях, когда обижала Дэвида. Ему было нестерпимо видеть эти слезы, он обнял Дженни:
– Не плачь, Дженни! Ради бога, не плачь! Я рад, ужасно рад. Ты знаешь, что я этого всегда хотел. Я просто на минуту растерялся от неожиданности, вот и все. Ну перестань же, пожалуйста, не плачь так, как будто ты в чем-то виновата.
Она всхлипывала и вздыхала у него на груди, крепко прижавшись к нему.
Лицо ее снова порозовело; она, видимо, испытывала облегчение, поделившись новостью с Дэвидом.
– Ты ведь не уедешь от меня теперь, Дэвид? Во всяком случае, до тех пор, пока не родится наш малыш?
Что-то почти жалкое было в той настойчивости, с какой Дженни подчеркивала, что это их ребенок – ее и Дэвида. Но Дэвид не замечал этого.
– Ну конечно нет, Дженни.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Он сел и посадил ее к себе на колени. Она все еще прижималась к нему и не поднимала головы, словно боясь, что он прочтет что-то в ее глазах.
– И не стыдно тебе так плакать? – сказал он ласково. – Ведь ты отлично знала, что я буду рад. Почему же ты мне ничего не говорила до сих пор?
– Я думала, что ты, может быть, рассердишься. У тебя и без того столько хлопот теперь, и ты так изменился в последнее время. Скажу тебе прямо – ты меня пугал.
Он ответил мягко:
– Я не хочу, чтобы ты меня боялась, Дженни.
– Так ты не уедешь, нет, Дэвид? Не оставишь меня, пока все не кончится?
Он тихонько взял ее за подбородок и поднял залитое слезами лицо вровень со своим. Глядя ей в глаза, он сказал:
– Я перестану и думать об армии, пока ты не будешь совсем здорова, Дженни. – Он помолчал, заставляя ее смотреть себе прямо в глаза. Дженни опять казалась испуганной, готовой задрожать, заплакать.
– Но ты обещаешь мне перестать пить этот проклятый портвейн, Дженни?
На этот раз ссоры не произошло. Лицо Дженни выразило облегчение, и она расплакалась.
– Да, да, обещаю, – причитала она. – Клянусь тебе, что буду хорошей. Ты лучший из мужей, Дэвид, а я глупое, скверное создание. О Дэвид!..
Он крепко обнимал ее, утешая, в нем снова проснулась и окрепла нежность к ней. Среди смятения и мрака его души ему вдруг сверкнул луч света. Из смерти вставало видение новой жизни – сын, сын его и Дженни! И Дэвид был счастлив в своем ослеплении.
Вдруг зазвенел колокольчик у входной двери. Дженни подняла голову; она раскраснелась, повеселела. Настроение у нее менялось так же легко, как у ребенка.
– Кто бы это мог быть? – сказала она с любопытством. Посетители с парадного хода были непривычным явлением в их доме в такой час. Но раньше, чем Дженни успела высказать какую-нибудь догадку, снова раздался звонок. Она торопливо побежала отворять.
Через минуту она вернулась очень взволнованная и возвестила:
– Это мистер Артур Баррас. Я проводила его в гостиную. Можешь себе представить, Дэвид, – сам молодой мистер Баррас! Он сказал, что хочет видеть тебя.
Лицо Дэвида снова застыло, глаза стали суровыми:
– Что ему нужно?
– Он не сказал. Я, конечно, не посмела спросить. Но подумай только: пришел запросто к нам в дом! О господи, если бы я знала, я бы затопила камин в гостиной.
Дэвид не отвечал. Ему, очевидно, визит Барраса не казался таким важным событием. Он встал и медленно пошел к двери.
Артур шагал по гостиной в сильном нервном возбуждении, и, когда вошел Дэвид, он заметно вздрогнул. Одно мгновение он смотрел на вошедшего широко раскрытыми глазами, затем поспешно подошел к нему.
– Извините, что побеспокоил вас, – сказал он, – но мне необходимо, просто необходимо было вас увидеть. – Он вдруг сел на стул и заслонил глаза рукой: – Я знаю, что вы думаете, и ни капельки вас за это не осуждаю. Я бы не обиделся даже и в том случае, если бы вы не захотели меня принять. Но я не мог не прийти, – я в таком состоянии, что мне необходимо было увидеть вас. Вы мне всегда нравились, я вас уважаю, Дэвид. И я чувствую, что только вы один могли бы мне помочь.
Дэвид спокойно сел за стол напротив Артура. Контраст между ними был поразителен: одного терзало мучительное волнение, другой вполне владел собой, и лицо его выражало спокойную, сосредоточенную энергию.
– Для чего я вам нужен? – спросил Дэвид.
Артур порывисто отнял руку от глаз и с какой-то отчаянной решимостью посмотрел на Дэвида:
– Услышать правду – вот что мне нужно. Я не буду знать ни сна, ни отдыха, не успокоюсь, пока не узнаю правду. Я хочу знать, виноват ли мой отец в катастрофе. Должен знать, понимаете? И вы мне помогите.
Дэвид отвел глаза, пронзенный той непонятной жалостью, которую Артуру, видно, суждено было всегда вызывать в нем.
– Что же я могу сделать? – спросил он тихо. – Все, что я имел сказать, я сказал на следствии. Но меня не хотели слушать.
– Можно потребовать нового следствия…
– А что пользы? Чего мы этим добьемся?
У Артура вырвалось восклицание, полное горечи, и не то смех, не то рыдание.
– Правосудия! – крикнул он страстно. – Справедливости, простой справедливости! Подумайте об этих убитых людях, внезапно отрезанных и умиравших ужасной смертью. Подумайте о страданиях их жен и детей! О боже! Эти мысли невыносимы. Если отец виноват, то слишком жестоко и ужасно то, что это дело замяли и забыли о нем.
Дэвид встал и подошел к окну. Он хотел дать Артуру время успокоиться. Наконец он заговорил:
– Вначале я чувствовал то же самое, что вы. Пожалуй, даже нечто похуже… Ненависть… страшную ненависть. Но я старался побороть ее в себе. Нелегко это. Когда человек бросает в вас бомбу, то первое ваше естественное побуждение – схватить ее и бросить в него обратно. Я говорил обо всем этом с Нэджентом, когда он был здесь. Жаль, что вы не знакомы с ним, Артур, – это самый разумный человек из всех, кого я знаю. Так вот, Артур, ничего нет хорошего в том, чтобы бросить бомбу обратно. Гораздо умнее не обращать внимания на того, кто ее бросил, и заняться организацией, которая его послала. Бесполезно добиваться наказания отдельных лиц за несчастье в «Нептуне», когда виновата вся экономическая система. Понимаете, что я хочу сказать, Артур? Что пользы отрубить ветвь, когда болезнь подтачивает самые корни дерева?
– Значит, вы ничего не намерены предпринять? – спросил Артур в отчаянии. Слова как будто застревали у него в горле. – Ничего? Абсолютно ничего?
Дэвид покачал головой, лицо его было сурово и печально.
– Я хочу попробовать что-нибудь сделать, – сказал он медленно, – после того как мы покончим с войной. Пока ничего не могу вам сказать. Но, поверьте, я приложу все силы…
Оба долго молчали. Артур нервным, растерянным жестом провел рукой по глазам. Лоб его был покрыт бусинками пота. Он встал, собираясь уходить.
– Так вы не хотите мне помочь? – сказал он сдавленным голосом.
Дэвид протянул ему руку.
– Бросьте это, Артур, – промолвил он с искренним участием. – Не давайте этим мыслям завладеть вами, иначе тяжелее всего придется вам. Забудьте обо всем.
Артур густо покраснел, его худое мальчишеское лицо выражало нерешительность и страх.
– Не могу, – сказал он страдальчески. – Не могу я забыть…
Он вышел из комнаты в крошечную переднюю. Дэвид отпер входную дверь. Шел дождь. Не глядя на Дэвида, Артур пробормотал: «До свидания» – и нырнул в сырой мрак. Дэвид еще постоял на пороге, прислушиваясь к его торопливым шагам, постепенно замиравшим вдали. Потом уже не слышно было ничего, кроме медленного плеска дождя.
VI
Артур добрался до дому только к семи часам. В своем душевном смятении он испытывал потребность быть одному и надеялся, что дома уже отужинали. Но ужин еще не кончился. Когда он вошел, все сидели за столом.
Баррас ликовал. Он побывал сегодня в Тайнкасле и привез весть о новой победе над немцами. В сражении при Лоосе 26 сентября английская армия на западном фронте одержала блестящую победу, потеряв всего только пятнадцать тысяч человек. Тайнкаслский «Аргус» исчислял потери противника в девятнадцать тысяч убитых и раненых, семь тысяч пленных, сто двадцать пять захваченных пушек. «Северная звезда» немного перещеголяла «Аргуса», насчитав двадцать одну тысячу убитых и раненых германцев и три тысячи пленных.
Баррас весь сиял радостным удовлетворением. Он одновременно ел котлеты и громким, торжественным голосом читал вслух официальное сообщение в «Северной звезде». До войны Баррас не покупал вечерней газеты, удовлетворяясь чтением «Таймс», теперь же он никогда не приходил домой без вечернего выпуска «Аргуса», или «Звезды», или даже того и другого вместе. С газетой в руке он вскочил из-за стола и подошел к стене, на которой висела большая карта, вся утыканная флажками союзных армий. Внимательно сверяя газету с картой, передвинул полдюжины флажков Соединенного Королевства – передвинул вперед.
Артур исподтишка наблюдал за отцом, и вдруг у него мелькнула жуткая мысль. Отец его, Ричард Баррас, передвигавший флажки, показался ему каким-то собирательным образом тех, кто вызвал войну. Он, ликовавший оттого, что захвачено несколько сот ярдов разрушенных окопов, и был, в сущности, виновником гибели этих тысяч людей.
Переколов флажки, Баррас принялся внимательно изучать карту. Он весь с головой ушел в эту войну, он считал себя великим патриотом и жил в каком-то вихре, забыв обо всем. Он уже состоял в шести комитетах и намечался в члены Северной комиссии помощи беженцам. Телефон звонил с утра до вечера. Автомобиль вечно носился в Тайнкасл и обратно. А из «Файв-Квотерса» и «Глоба» добывался уголь и великолепно раск