– Я сказала тебе, что не желаю ничего слышать о Джо Гоулене! – закричала Дженни натужным голосом. – Если хочешь знать, мне противно даже имя его слышать!
Но Ада, усевшись за стол и положив пухлые руки на крышку чайника, как бы желая их погреть, продолжала с раздражающей настойчивостью:
– Ты не можешь себе представить, как он идет в гору. Он начальник цеха, работа у него чистая, одет великолепно. А когда он приходил к нам в последний раз, то рассказал, что приглашен на ужин в дом к Миллингтону. В «Хиллтоп», Дженни, можешь себе представить? Говорю тебе, моя милая, ты сделала большую ошибку, что упустила Джо. Вот такого зятя я бы хотела иметь.
Лицо Дженни было совсем бело, она крепко сжала кулаки, голос ее перешел в визг:
– Я не желаю слушать таких слов, мать! Не хочу, чтобы имя Джо упоминалось здесь рядом с именем Дэвида! Джо – отпетый негодяй, а Дэвид – самый лучший человек на свете.
Дженни с вызовом смотрела на Аду. Но на этот раз ей не удалось взять верх над матерью: беременность ослабила ее физически, да и душевное ее состояние было состоянием какой-то странной внутренней покорности. Аде представлялся случай заставить Дженни хоть раз «смириться» перед ней, и она этим случаем воспользовалась.
– Фи! – сказала она, мотнув головой. – Что за манера разговаривать! Послушать тебя, так можно подумать, что ты никогда с ним не заигрывала.
Дженни опустила глаза, ничего не отвечая.
В эту минуту дверь отворилась, и вошел Дэвид. Он только что воротился из Управления порта, где он временно работал в конторе. Ада повернулась к нему, улыбаясь несколько свысока. Но не успел он и слова вымолвить, как Дженни, упав на диван, испустила жалобный крик и прижала руки к животу.
– О боже! – шепнула она. – У меня схватки.
Ада, глядя на дочь, колебалась между сомнением и неудовольствием.
– Не может быть, – сказала она наконец. – Еще неделя до срока.
– Да, это оно, – отвечала Дженни задыхающимся голосом. – Я знаю. Ой, вот опять!
– Подумать только! – воскликнула Ада. – Да, кажется, началось! Бедный мой ягненок! – Она опустилась на колени у дивана и приложила руку к животу Дженни.
– Да, да, это оно. Скажите пожалуйста, а! – И обратилась к Дэвиду с таким видом, как будто положение резко изменилось и он каким-то непонятным образом в этом виновен. – Ступайте за доктором! Нечего стоять тут и смотреть на нее.
Бросив быстрый взгляд на Дженни, Дэвид отправился за доктором Скоттом, у которого еще не кончился вечерний прием больных. Скотт был пожилой, костлявый и краснолицый мужчина, весьма резкий и несловоохотливый, с неприятной привычкой плевать и харкать во время разговора. Он отличался полным отсутствием черт, типичных для людей его профессии, ходил постоянно в рейтузах и длинном клетчатом пиджаке с огромными карманами, набитыми всякой всячиной: там можно было найти его трубку, пилюли, кусок бинта, изюм, парочку футляров от термометров, карманный ланцет, который никогда не стерилизовался, резиновый катетер, выскакивавший на пол всякий раз, как доктор вытаскивал свой ветхий носовой платок. Но, несмотря на неряшливость, причуды и полное игнорирование асептики, это был прекрасный врач.
Доктор Скотт, по-видимому, не находил нужным спешить к Дженни при первых же схватках. Он закашлялся, плюнул и кивнул головой Дэвиду:
– Я зайду через час. – И крикнул через открытую дверь в приемную: – Следующий, пожалуйста!
Дэвида расстроило то, что доктор не пошел с ним тотчас же. Придя домой, он увидел, что Ада и Дженни ушли наверх. Он стал с беспокойством ожидать Скотта.
В семь часов вечера доктор наконец явился, и хотя схватки у Дженни были уже гораздо сильнее, он стал уверять Дэвида, что пока ничем помочь не может. Дэвид понял из его объяснений, что первые роды – дело затяжное, и спросил, долго ли придется Дженни мучиться. Уставившись на огонь в камине, раньше чем плюнуть в него, Скотт отвечал:
– Не думаю, чтобы долго. Я приду опять часов в двенадцать.
Ждать до двенадцати было очень трудно. Мучения Дженни становились все сильнее. Казалось, у нее скоро не хватит ни сил, ни мужества их выносить. Она переходила от капризов к испугу, от испугов к истерике, от истерики к изнеможению. В спальне, убранству которой она уделяла столько внимания и забот, в спальне с детской кроваткой в углу, новыми кисейными занавесками на окнах и красивыми кружевными салфеточками на туалете теперь царил полный беспорядок. Неприятно было, когда Ада опрокинула чайник, но самым неприятным оказался тот момент, когда слабое мяуканье заставило Дженни взвизгнуть и под кроватью был обнаружен Красавчик.
Дженни совсем обессилела. Хоть Ада и говорила ей, что надо ходить, она лежала, раскинувшись поперек кровати, на скомканных простынях, держалась за голову и плакала. Она забыла и про журнал «Малютка», и про «Солнечные минуты в счастливой семье». Она больше ни на что не обращала внимания, лежала поперек кровати на беспорядочной куче белья, раскинув ноги, ее ночная сорочка задралась, волосы рассыпались вокруг бледного, худого лица, со лба струился пот. Время от времени она закрывала глаза и стонала.
– О боже милосердный! – причитала она. – А-а-а, вот опять начинается! О боже, моя поясница, а-а-а… Мама, дай напиться… эта вода нехорошая… скорее, мама, ради бога…
Все оказывалось не так романтично, как воображала Дженни.
Доктор Скотт явился ровно в двенадцать и прошел прямо наверх. Дверь спальни захлопнулась, там остались втроем доктор, Ада и кричавшая Дженни. Крики усилились, тяжело затопали сапоги Скотта, потом наступила тишина.
«Слава богу, хлороформ!» – подумал Дэвид. Он сидел, сгорбившись, на стуле в кухне, перед уже почти потухшим огнем. Он вместе с Дженни терпел все муки, и сейчас тишина после хлороформа принесла ему похожее на смерть облегчение. Страдания других людей всегда больно отзывались в его сердце, а муки Дженни были частью этого неотвратимого человеческого страдания. Он с нежностью думал о ней. Он забыл обо всех ссорах, спорах, недоразумениях между ними, забыл ее мелочность, капризы и суетное тщеславие. Мысли его перешли на ребенка, и снова этот ребенок представился ему символом, символом новой жизни, рождающейся среди мертвых. Ему чудилось поле битвы, где убитые лежали в позах еще более странных, чем мертвецы в шахте. Скоро он будет во Франции, на этих полях смерти. От Нэджента приходили письма с фронта, он работал санитаром в лазарете, сопровождавшем Нортумберлендский стрелковый батальон. Если записаться на том же пункте в Тайнкасле, то он, Дэвид, будет отправлен в тот же батальон. И он надеялся, что его лазарет будет близко от лазарета, где работал Нэджент.
Стон долетел сверху, потом пение, – это пела Дженни. Он ясно различал слова одной из ее любимых сентиментальных песенок, но слова эти звучали теперь до странности неприлично. Таково действие хлороформа, который заставляет людей петь, как поют пьяные.
Потом снова наступила тишина, долгая тишина, внезапно нарушенная новым звуком – слабым голоском, который не был голосом Дженни, Ады или Скотта, – совсем новым голосом, который плакал и пищал, как флейта. Звук этого тоненького голоса, возникшего из мук и воплей и последовавшего за ним мрачного молчания, ударил Дэвида по сердцу. Снова знамение: из хаоса – новая заря. Он сидел неподвижно, сжав руки, подняв голову, и странное предчувствие светилось в его глазах.
Через полчаса Скотт, тяжело ступая, сошел вниз в кухню. На лице его было то усталое и брезгливое выражение, которое часто бывает на лицах переутомленных докторов-скептиков, только что отошедших от постели роженицы. Он порылся в кармане, ища изюм. Скотт всегда уверял, что носит в карманах изюм для того, чтобы давать его детям, так как это отличное средство против глистов. На самом же деле он сам любил изюм, потому и набивал им карманы.
Он нашел изюмину и принялся ее жевать, сказав как-то неохотно:
– Ну, вот и явился маленький человечек.
Дэвид ничего не ответил, только проглотил слюну и кивнул головой.
– Мальчик, – снова сообщил Скотт, как бы автоматически отвечая на немой вопрос Дэвида и тщетно пытаясь вдохнуть в свои слова энтузиазм.
– А с Дженни все благополучно?
– Да, ваша жена чувствует себя хорошо, вполне хорошо. – Скотт помолчал и бросил очень странный взгляд на Дэвида. – Но ребенок слабенький. За ним нужно будет последить.
Он опять с какой-то странной подозрительностью посмотрел на Дэвида, но не сказал больше ничего. Это был огрубевший старый человек, лечивший только деревенских жителей да шахтеров. Но сейчас его поведение объяснялось не грубостью. Видимо, он просто был утомлен жизнью, и в такие моменты она представлялась ему жуткой и непонятной. Закинув руки за голову, он потянулся и зевнул. Потом, простясь с Дэвидом и плюнув в потухший камин, вышел.
Дэвид стоял несколько минут посреди пустой кухни, прежде чем пойти наверх. Он постучал в дверь спальни и вошел; он хотел быть подле Дженни и их ребенка. Но Дженни была в полном изнеможении, она еще не совсем пришла в себя после наркоза. Ада хлопотала вокруг нее и сразу же сердито прогнала Дэвида из комнаты. Ему ничего не оставалось, как вернуться вниз. Он постелил себе на диване в гостиной. Еще раньше, чем он уснул, в доме наступила полная тишина.
На следующее утро Дэвиду показали малыша. Когда он сидел за завтраком, состоявшим из какао и хлеба, Ада принесла ребенка на кухню с таким гордым видом, как будто это было ее собственное произведение. Он был только что выкупан, присыпан и уложен в обшитый кружевами конверт, изготовленный по фасону журнала «Малютка» и очень эффектно драпировавший крохотное тельце. Но, несмотря на пышный наряд, новорожденный выглядел очень слабеньким и некрасивым. У него были черные волосы и приплюснутый рыхлый носик, он все щурился на свет, такой болезненно-жалкий, крошечный, что сердце Дэвида растаяло от нового чувства нежности. Он поставил на стол чашку и взял сына к себе на колени. Ощущать его на коленях было странно и удивительно приятно. Глаза малыша, боязливо мигая, глядели на него. Что-то виноватое почудилось Дэвиду в этом робком мигании, словно мальчик в чем-то извинялся перед ним.