– Ну, ну! – Ада отняла ребенка и покачала его на руках. – Папа не умеет обращаться с нашим крошечкой.
У Ады было нелепое убеждение, будто никакой мужчина не способен подержать на руках младенца так, чтобы не причинить ему вреда. А между тем – странное дело – ребенок на коленях у Дэвида лежал совершенно спокойно, теперь же он заревел, и ревел все время, пока Ада уносила его наверх.
Дэвид отправился в контору, думая о сыне, и до самого возвращения с работы все думал о нем. Он начинал уже любить это маленькое некрасивое существо.
Было совершенно очевидно, что ребенок родился хрупким. Дженни сама это признавала и с течением времени усвоила себе привычку в присутствии посетителей говорить всегда одну и ту же фразу, – сострадательно глядя на ребенка, она произносила быстро, без передышки:
– Бедный малютка! Доктор говорит, что он не очень крепкий.
Доктор Скотт прописал ребенку какие-то порошки и мазь для втирания, и Дженни, после слабых протестов, все-таки стала кормить его сама. На этом настоял тот же доктор Скотт.
Воспоминание о родах, казавшихся чем-то незабываемо мучительным, постепенно стерлось. Дженни повеселела, оправилась от разочарования, что у нее не девочка, а мальчик. Она хотела назвать его Дэвидом и упрашивала Дэвида позволить ей назвать сына в его честь.
– Ведь он твой, Дэвид, – говорила она с наивной убедительностью, глядя на Дэвида своими ясными красивыми глазами и улыбаясь, – значит, и назвать его следует твоим именем.
Но Дэвид хотел, чтобы мальчик был назван Робертом. Пускай его живой сын будет Роберт, как его умерший отец. И Дженни, попробовав предложить несколько других имен, в особенности имена Гектор, Арчибальд и Виктор, которые она находила более красивыми и звучными, в конце концов уступила. Она старалась чем только можно угодить Дэвиду – и мальчик получил имя Роберт.
Прошло три недели. Ада уехала обратно в Тайнкасл. Дженни могла уже покинуть спальню и томно полулежала внизу на диване. Но необходимость нянчить Роберта она считала для себя бременем по многим причинам. Когда силы к ней вернулись и жизнь снова потекла нормально, решения, взлелеянные ее романтическим воображением, мало-помалу потеряли свою привлекательность. Роберт из «милого крошки» превратился в «надоеду». Она охотно предоставляла Дэвиду давать Роберту лекарство и купать его, когда чувствовала себя усталой. Но вместе с тем ее несколько сердили заботы Дэвида о ребенке.
– Ведь меня ты любишь больше, не правда ли, Дэвид? – воскликнула она однажды вечером. – Ты не любишь его больше, чем меня?
– Ну конечно нет, Дженни, – засмеялся Дэвид, стоя на коленях с засученными рукавами у жестяной ванночки, где Роберт лежал в мыльной воде.
Дженни не отвечала. Она продолжала смотреть на обоих, и лицо ее приняло еще более недовольное выражение.
Приближался Новый год, и Дженни испытывала все большее раздражение и беспокойство.
Все шло не так, как ей хотелось, ни в чем она не видела утешения. Она и хотела, чтобы Дэвид уехал на фронт, и не хотела. Она то гордилась этим, то ей было страшно. Пытаясь рассеяться, она пристрастилась к чтению дешевых романов в бумажных обложках, отложив в сторону «Солнечные часы в счастливой семье». Она забросила музыку, не подходила к пианино и не пела больше колыбельных песенок; подолгу изучала себя в зеркале, чтобы убедиться, что ее лицо и фигура не пострадали. Опять она горевала о том, что у нее нет друзей: она остается как-то вне всего, жизнь проходит мимо, она ничего не берет от жизни! Такие мысли очень мучили и угнетали ее. Лучше бы она умерла!
К тому же погода стояла сырая, и, хотя Дженни уже была здорова, она не любила выходить в дождь. Да и Роберта надо было кормить через каждые четыре часа, а это, конечно, мешало тем «настоящим» развлечениям вне дома, которых ей хотелось.
Но в канун Нового года дождь прекратился, выглянуло солнце, и Дженни почувствовала, что больше не выдержит: ей необходимо немного развлечься. Необходимо! Кажется, годы, сотни лет она уже нигде не была! И она решила съездить в Тайнкасл навестить мать. При этой мысли лицо ее просияло, она помчалась в спальню, старательно принарядилась и сошла вниз. Было четыре часа. Она накормила Роберта, уложила его в колыбель и торопливо нацарапала записку Дэвиду, сообщая, что вернется в восемь.
Дэвид был очень доволен, когда, придя домой, нашел записку Дженни: его радовало и то, что Дженни развлечется, и в особенности то, что Роберт на это время всецело предоставлен ему.
Роберт спал в своей колыбельке, в углу за печкой. Дэвид снял башмаки и ходил по квартире в одних носках, чтобы не шуметь. Он налил себе чаю и поужинал в обществе Роберта, потом взял книгу и сел у колыбели. Это был Ницше – «По ту сторону добра и зла». Дэвида интересовал Ницше. Но он смотрел больше на Роберта, чем в книгу.
В половине восьмого Роберт проснулся и ожидал, что его будут кормить. Он лежал совершенно смирно на спине и смотрел на сборчатый полог своей колыбели.
«А странное у него, должно быть, представление о мире», – подумал Дэвид.
Добрых полчаса Роберт продолжал благодушно предаваться созерцанию этого странного мира, пока утоляя свой голод тем, что сосал палец. Но в конце концов палец перестал его удовлетворять, и после небольшого предварительного писка Роберт заревел. Дэвид вынул его из колыбели, стал успокаивать. На короткое время это помогло, но потом Роберт снова заплакал.
Дэвид с тревогой посмотрел на часы. Половина девятого. Дженни, должно быть, опоздала на поезд, а следующий прибывал только в десять! Дэвида впервые поразила мысль о том, как всецело благополучие Роберта зависит от Дженни.
Он делал все, что мог. Увидев, что у Роберта мокрая пеленка, он переменил ее, хотя был не слишком опытен в этом деле. Роберт как будто остался этим доволен и в виде благодарности вцепился ручонками в волосы Дэвиду, когда тот снова взял его на руки.
Дэвид засмеялся, и Роберт тоже. Он, видимо, хотя и был голоден, но в остальном чувствовал себя теперь прекрасно. Дэвид положил его на коврик перед огнем, и Роберт, раскинувшись на пеленке, болтал ножками в воздухе. За последние недели он заметно окреп, потолстел, сыпь исчезла, и он уже меньше сопел носом. Но сейчас он был ужасно голоден и снова принялся орать, потому что время близилось к десяти часам.
Все сильнее негодуя на опоздавшую Дженни, Дэвид встал на четвереньки и начал разговаривать с Робертом, пытаясь его утихомирить. В эту минуту дверь распахнулась и вошла Дженни в весьма приподнятом настроении: она ходила с Клэри в кино, а потом угостила себя двумя стаканами портвейна.
Она остановилась на пороге, подбоченившись и широко ухмыляясь красным ртом. Потом вдруг захохотала. Она корчилась от смеха, любуясь зрелищем, которое представляли собой Дэвид и Роберт на ковре.
Дэвид сжал зубы.
– Перестань! – сказал он резко.
– Нет, не могу! – хихикала Дженни. – Мне вдруг пришло в голову… пришла в голову одна мысль.
– Какая?
– Нет, ничего, – сказала она торопливо. – Так, просто шутка.
Наступило молчание. Дэвид встал и поднял ребенка.
– Роберт голоден, – сказал он, все еще возмущенный, злой. – Не знаешь ты, что ли, что его нужно кормить?
Она шагнула вперед, ступая не совсем твердо.
– Что же, давай его, – сказала она, – ведь я могу помочь этому горю, а?
Она взяла у него ребенка и не села, а шлепнулась на диван. Должно быть, два стакана портвейна придали некоторую размашистость ее движениям. Дэвид угрюмо наблюдал за ней. Она быстрым движением расстегнула блузку. Большие налитые груди выступали, как коровье вымя, – полные, белые с синими жилками. Молоко уже капало из сосков. Когда Роберт пристроился к одной груди и стал сосать, молоко из другой так и брызнуло. Раскрасневшаяся, счастливая, Дженни улыбалась, блаженно раскачиваясь на диване взад и вперед, не обращая внимания на сочившееся из груди молоко.
А Дэвид отвернулся: ему вдруг стало противно. Он сделал вид, что поправляет дрова в камине, потом снова посмотрел Дженни в лицо.
– Помни! – сказал он серьезно и тихо. – Я рассчитываю, что ты будешь как следует заботиться о Роберте, когда меня здесь не будет.
– Непременно, Дэвид, – стремительно уверила его Дженни. – Ты и сам знаешь, что буду.
На следующий день Дэвид уехал в Тайнкасл, а оттуда его отправили в лагерь у Кэттерика. Три месяца спустя, 5 апреля, он с полевым лазаретом, прикомандированным к пятому Нортумберлендскому стрелковому батальону, отплыл во Францию.
IX
В этот день, второе воскресенье сентября 1915 года, автомобиль Гетти круто остановился на усыпанной гравием дорожке «Холма». У окна столовой, засунув руки в карманы, стоял Артур и наблюдал, как Гетти выходила из автомобиля, такая изящная в своей форме хаки, и как она потом шла к подъезду.
Артуру было известно, что Гетти приедет сегодня. Не знать о приезде Гетти было совершенно невозможно. Об этом возвестила тетя Кэрри, об этом упоминала мать, а в субботу за завтраком и отец, окинув взглядом стол, заметил как-то особенно многозначительно:
– Завтра к чаю приедет Гетти. Она специально отпросилась на этот день.
Артур не сказал ничего. Что, они считают его дураком? Все было слишком ясно: это слово «специально» звучало как-то зловеще.
За последние восемь месяцев Гетти часто наведывалась в «Холм». Вступив одной из первых в Женский комитет содействия армии, она теперь получила место в штабе женского добровольного полка в Тайнкасле. Она часто оказывалась полезной Баррасу и, носясь в своем двухместном автомобиле между Тайнкаслом и Слискейлом, привозила ему на подпись бумаги. Но в это воскресенье, по глубокому убеждению Артура, Гетти собиралась приехать ради дел неслужебного порядка. Он отлично понимал это и, несмотря на все свое ожесточение, чуть не засмеялся громко.
Гетти вошла в столовую. Увидев его у окна, она весело улыбнулась и протянула ему руки, защебетав от удовольствия.
– Ты меня ожидал здесь, Артур, – сказала она. – Как мило!