Гетти была удивительно весела; он это предвидел. Он не ответил улыбкой на улыбку, сказал отрывисто:
– Да, ожидал.
Его тон мог быть для нее предостережением, но он не смутил Гетти.
– А где все остальные? – спросила она беспечно.
– Все исчезли. Все дипломатически устранились, чтобы оставить нас вдвоем.
Она засмеялась и укоризненно покачала головой:
– По твоему тону можно подумать, что тебе это неприятно. Но я знаю, ты не хотел быть грубым. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ну, что же мы будем делать? Не пойти ли нам погулять?
Артур слегка покраснел и отвел глаза, но через мгновение сказал:
– Хорошо, Гетти, пойдем гулять.
Он надел шляпу и пальто, и они вышли на обычную прогулку (которой не совершали, впрочем, уже несколько месяцев) по Слус-Дин. Осенний день был тих, поросшая лесом долина уже вся желтела бронзой, сучья трещали под ногами. Артур и Гетти шли молча. Дойдя до конца долины, они сели на корни дуба, которые из-за оседания почвы выступали высоко над землей. То было их любимое место. Внизу лежал город, по-воскресному тихий, а за ним простиралось море, сверкая вдалеке и сливаясь с небом. Копры «Нептуна», черные, высокие, выступали на светлом фоне моря и неба. Артур смотрел на них, на эти виселицы над шахтами «Нептуна».
Гетти, с кокетливой стыдливостью прикрыв юбкой красиво обутые ножки, посмотрела в направлении его взгляда.
– Артур, – окликнула она его. – Почему ты смотришь так на шахту?
– Не знаю, – сказал он с горечью. – Дела хороши. Уголь продаем по пятидесяти шиллингов за тонну.
– Нет, ты не об этом думал, – возразила она с внезапно проснувшимся любопытством. – Я хочу, чтобы ты мне правду сказал, Артур. В последнее время ты такой странный, на себя не похож. Расскажи мне, милый, и, может быть, я сумею тебе помочь.
Он повернулся к Гетти, – сквозь горечь пробилось теплое чувство. Ему захотелось сказать ей, освободиться от ужасной тяжести, угнетавшей его, раздавившей его душу. Он сказал тихо:
– Я не могу забыть о том, что случилось в «Нептуне».
Гетти пришла в замешательство, но ничем этого не выдала. Она сказала, словно утешая огорченного ребенка:
– Почему же, Артур, милый?
– Потому что я уверен, что это несчастье можно было предотвратить.
Она смотрела в его печальное лицо с тайной досадой, говоря себе, что ей надо наконец разгадать до конца эту раздражающую загадку.
– Тебя что-то не на шутку мучает, Артур, милый. Может быть, ты все же расскажешь мне?
Он посмотрел на Гетти и ответил медленно:
– Я считаю, Гетти, что жизнь всех этих людей была напрасно загублена. – Он замолчал. К чему говорить? Все равно она никогда не поймет.
Но Гетти смутно догадывалась о навязчивой идее, сжигавшей его мозг. Она взяла его за руку, желая успокоить, и сказала мягко:
– Даже если так, Артур, не лучше ли забыть об этом? Это было давно. И всего сто человек. Что это по сравнению с тысячами храбрых, убитых на войне? Вот о чем тебе не надо забывать, милый Артур! У нас война. Мировая война. Это не то что пустяковый несчастный случай в шахте!
– Нет, это все равно, – возразил он, сжимая рукой лоб. – Это совершенно то же самое. Я не могу смотреть на это иначе. В моей голове одно неразрывно связано с другим. Людей на войне губят совершенно так же, как людей в шахтах, – бесполезно, возмутительно. Несчастный случай в «Нептуне» и война – для меня одно и то же. Одно великое массовое избиение.
Теперь Гетти почувствовала себя увереннее и, минуя запутанные лабиринты, куда увлекал ее Артур, пошла прямо к цели. Она по-своему была привязана к Артуру, но она была практична – и гордилась этим. И она желала Артуру добра.
– Я так рада, что ты мне рассказал, Артур, – сказала она стремительно. – Ты себя замучил до смерти – и все из-за пустяков. Я замечала, что ты в последнее время какой-то странный, но мне и в голову не приходило, что из-за этого. Я думала… нет, я просто не знала, что и думать.
Он мрачно посмотрел на нее:
– Что ты думала? Говори прямо.
– Видишь ли… – Гетти замялась. – Я думала, что ты, должно быть… что ты не хочешь идти на войну.
– Я и не хочу, – сказал Артур.
– Нет, я думала… я думала, Артур, милый, что ты боишься идти.
– Может быть, и боюсь, – вяло отозвался Артур. – Может быть, я трус… почем я знаю!..
– Глупости! – решительно возразила Гетти и погладила его руку. – Просто ты довел себя до полного расстройства нервов. И с самыми храбрыми так бывает. Вот, например, Алан говорил мне, что, перед тем как он так отличился и получил крест, он был в настоящей панике. Теперь выслушай меня, дорогой мой. Ты слишком много думал и волновался. Тебе полезно будет для разнообразия начать действовать. Давно пора мне прибрать тебя к рукам.
Взгляд ее стал пытливым. Она улыбалась, уверенная в себе, в силе своей женской прелести:
– Ну, слушай, глупый мой, родной мальчик! Помнишь то воскресенье в Тайнкасле, когда ты хотел, чтобы мы обручились, а я сказала, что оба мы слишком молоды?
– Да, – медленно отвечал Артур, – я этот день помню. Меня никакая суета не заставит его забыть.
Гетти подняла на него глаза с черными зрачками и снова принялась нежно гладить его руку:
– Ну так вот, Артур… все было бы иначе, если бы ты вступил в армию.
Артур сразу внутренне сжался. Вот оно, то, чего он страшился, – оно пришло к нему под ненавистной маской нежности! Но Гетти не заметила порыва отвращения, под влиянием которого Артур стал холоден и нем. Она была увлечена собственным чувством, – чувство это было не любовь, а любование своей самоотверженностью. Она придвинулась к Артуру и прошептала:
– Ты знаешь, что я тебя люблю, Артур. С самого детства люблю. Почему бы нам не обручиться и не покончить со всеми этими глупыми недоразумениями? Ты тревожишь отца, тревожишь всех, в том числе и твою бедную маленькую Гетти. Ты чувствовал бы себя гораздо, гораздо счастливее в армии, я в этом уверена. Мы оба были бы счастливы, и все было бы чудесно.
А он молчал, и только когда Гетти подняла раскрасневшееся личико с трогательно разметавшимися по щекам прядями гладких белокурых волос, ответил сухо:
– Не сомневаюсь, что это было бы чудесно. Но, к сожалению, я решил в армию не вступать.
– О нет, Артур! – вскрикнула Гетти. – Не можешь ты говорить это серьезно.
– Я говорю совершенно серьезно.
Первым ее чувством был испуг. Она сказала торопливо:
– Нет, послушай, Артур. Пожалуйста, выслушай меня. Ведь это не так просто, как ты думаешь. Тут выбирать не приходится. Скоро объявят обязательный призыв. Я это знаю наверное, слышала в штабе. Призовут всех от восемнадцати лет до сорока одного, кроме тех, кто будет освобожден. А я не думаю, чтобы тебя освободили. Для этого твой отец должен дать заключение, что ты незаменим на руднике.
– Пусть отец мой делает, как ему угодно, – отвечал Артур тихо и злобно. – Я вижу, вы с ним вели переговоры насчет меня…
– Пожалуйста, Артур, ради меня, не упрямься, – взмолилась Гетти. – Пожалуйста!
– Не могу, – возразил он с твердой решимостью.
Лицо Гетти ярко покраснело от стыда, отчасти за Артура, но больше всего за себя. Она отдернула руку и, чтобы выиграть время, повернулась спиной к Артуру и сделала вид, будто поправляет прическу, потом сказала уже совершенно другим тоном:
– Надеюсь, ты понимаешь, как ужасно для меня быть невестой человека, отказавшегося сделать единственный достойный поступок, который от него требуется!
– Извини, Гетти, – сказал Артур вполголоса, – но неужели тебе не ясно…
– Молчи! – с яростью перебила она. – Никогда в жизни меня еще так не оскорбляли. Никогда. Это… это неслыханно. Не воображай, что я так уж влюблена, чтобы все это терпеть. Я делала это только ради твоего отца. Он настоящий мужчина, а не жалкое подобие мужчины, как ты. Так больше продолжаться не может, между нами больше нет ничего общего!
– Пусть так, – сказал Артур едва слышно.
Желание больно задеть его говорило в ней теперь почти так же сильно, как прежде – потребность самопожертвования. Она яростно закусила губу.
– Я могу сделать только один вывод, и к такому выводу придет всякий: ты трусишь, в этом все дело! – Гетти сделала паузу и бросила ему в лицо: – Да, ты трус, жалкий трус!
Артур сильно побледнел. Она ожидала ответа, но он ничего не сказал. И, сделав сдержанно-презрительную мину, Гетти поднялась. Встал и он. В полном молчании дошли они до «Холма». Он открыл перед нею входную дверь, но, войдя в дом, пошел прямо к себе, оставив Гетти одну в передней. Гетти стояла с высоко поднятой головой. Глаза ее были полны гнева и жалости к себе. Потом она резко повернулась и пошла в столовую.
Там был только один Баррас. Он у стены изучал утыканную флажками карту. При входе Гетти он обернулся, потирая руки, и поздоровался с необычайной для него шумной приветливостью.
– А, Гетти! – воскликнул он. – Ну как, есть новости?
Всю дорогу Гетти держалась стойко, но ласковое выражение лица Барраса растопило ее сдержанность – она зарыдала.
– О боже, боже! – всхлипывала она. – Мне так тяжело.
Баррас подошел к ней, посмотрел на нее с высоты своего роста и, повинуясь внезапному побуждению, обнял одной рукой ее хрупкие, соблазнительные плечи.
– Что случилось, моя бедная маленькая Гетти? – спросил он покровительственно.
Гетти была так расстроена, что не могла ответить, и только жалась к нему, как человек, ищущий прибежища в бурю. Он держал ее в объятиях, успокаивал. Гетти он представлялся в эту минуту спасителем, защитником от Артура. Она чуяла в нем большую жизненную энергию и силу. И, закрыв глаза, отдалась этому новому, неиспытанному ощущению женщины, которая обрела надежную защиту.
X
В первые полгода после назначения его директором у Джо оказалось очень много дел. Он приезжал в Плэттлейн рано утром и уезжал вечером; когда бы он ни был нужен, он всегда оказывался под рукой; он создавал себе репутацию энтузиаста и человека неукротимой энергии.