Вначале он действовал осторожно. Природная хитрость подсказывала ему, что управляющий делами Фулер, заведующий чертежной Ирвинг и кассир Добби недоброжелательно относятся к его выдвижению. Это были люди уже пожилые, и их возмущало то, что ими командует молодой человек, двадцати семи лет, так быстро возвысившийся. Особенно Добби – не человек, а счетная машина, высохший, угловатый, в пенсне, балансировавшем на его крючковатом носу, и в высоком воротничке с закругленными концами, какие носят пасторы, – разговаривал с Джо тоном кислым, как уксус. Но Джо был ловок и осторожен. Он знал, что его время придет, а пока продолжал втираться в милость к Миллингтону.
Для Джо не существовало трудностей. Он старался освобождать Стэнли от разных мелких неприятных обязанностей, которые с течением времени расширили сферу его собственной деятельности. В марте он предложил Стэнли устраивать каждую субботу совещание с ним для обсуждения всех накопившихся за неделю важных вопросов. В конце того же месяца он настоял на установке добавочных шести котлов и высказал мысль об использовании женского труда у лотков. Механический цех он поручил Вику Оливеру, а литейный – старому Сэму Даблдэю. И тот и другой были послушным орудием в его руках. В апреле умер мистер Клегг, и Джо послал на гроб громадный венок.
Мало-помалу Миллингтон приблизил его к себе и посвятил во все дела. Джо был поражен размерами прибыли, которую приносил завод. Уж за одни только бомбы Миллса государство платило Стэнли по семь шиллингов шесть пенсов за штуку, тогда как они обходились заводу в среднем всего по девять пенсов. А их выпускали десятками тысяч! «Боже всемогущий!» – говорил про себя Джо, и руки у него так и чесались. Его жалованье, семьсот пятьдесят фунтов в год, казалось ему теперь ничтожным. Он удвоил старания, и они со Стэнли очень подружились, часто завтракали вместе в конторе сэндвичами и пивом, иногда ходили в клуб Стэнли или в ресторан Центральной гостиницы. Вышло так, что Джо сопровождал Миллингтона на первое собрание местного комитета по снаряжению армии. Все это он устраивал очень ловко и незаметно. Когда Стэнли бывал в отъезде, вся ответственность, как будто совершенно естественно и законно, перекладывалась на широкие плечи Джо. «Об этом вы потолкуйте с мистером Гоуленом», – стало неизменной фразой Стэнли, когда ему хотелось увильнуть от какого-нибудь скучного или неприятного разговора. Таким образом, Джо начал приобретать полезные для себя связи и даже сам делал закупки некоторых материалов: лома, свинца, главным же образом – сурьмы. Цена на сурьму поднялась до двадцати пяти фунтов за длинную тонну[11]. И именно при закупке сурьмы Джо впервые столкнулся с Моусоном.
Джим Моусон, крупный мужчина с двойным подбородком и маленькими пронырливыми глазками, которые он старательно прятал, был происхождения еще более низкого, чем Джо, и это с самого начала расположило к нему Джо. Моусон важно называл себя «коммерсантом и подрядчиком». Основным его предприятием являлся обширный склад в гавани Мальмо под вывеской (на которой, впрочем, почти все уже стерлось): «Джим Моусон. Железо и другие металлы, старая веревка, брезент, волос и жиры, обрезки резины, кроличьи шкурки, тряпки, кости и прочее. Подрядчик и оптовый торговец». Но деятельность Моусона этим не ограничивалась. Он участвовал в новом подряде на постройку бараков в Виртлее и играл на тайнкаслской бирже. Он был одним из тех, кто наживался благодаря войне; он считался человеком состоятельным и богател с каждым днем. Особенно понравилась Джо одна его затея, о которой ему рассказали, – она, по его мнению, доказывала ловкость Моусона. Бумажный кризис в то время уже докатился до Тайнкасла, и Джим Моусон, отлично осведомленный о положении вещей, нанял партию девушек из трущоб Мальмо; девушки выходили каждый день в пять часов утра и доставали бумагу из доброй половины мусорных ящиков города. Они собирали бумагу и картон (дороже всего ценился картон), и каждая из этих тружениц получала два шиллинга шесть пенсов в неделю. (Джим утверждал, что они и этого не стоят.) Сам же Джим выручал за собранную бумагу громадные суммы. Но Джо главным образом восхитила сама идея: вот это ловко – добывать золото из мусора!
Джо чувствовал, что Джим Моусон и он – братья по духу. Перед Моусоном ему не было надобности маскировать свои истинные цели. И у него создалось впечатление, что Моусон в такой же мере расположен к нему. После предварительных переговоров о сурьме Моусон пригласил Джо к себе на Питерс-плейс, в просторный и грязный дом (просроченный заклад, который Моусон оставил себе), полный тяжеловесной желтой мебели, потрепанных ковров и грязи. Здесь Джо был представлен миссис Моусон, завитой, пожилой и умной даме, гордившейся тем, что у нее когда-то была ссудная касса. Джо задобрил мамашу Моусон: весело и почтительно здороваясь с ней, склонился над ее унизанной перстнями, увядшей рукой с таким видом, словно собирался облобызать ее. Ужин состоял из кровавого бифштекса с луком, поданного прямо на сковородке, и нескольких бутылок крепкого портера. После ужина Моусон незаметно перевел разговор на биржевые дела и дал Джо полезный совет. Сидя в глубоком кожаном кресле, Моусон спокойно и лаконично говорил, цедя слова:
– Гм… Я бы мог для вас купить несколько акций Франка. До войны они ни черта не стоили. Фабрика Франка делает совершенно негодные галеты из затхлой муки – и собаку нельзя кормить ими. Но в окопах на них громадный спрос. Акции дают пятнадцать процентов дивиденда. Вам следовало бы стать акционером, пока они еще не падают.
Последовав совету Моусона, Джо положил в карман триста фунтов чистого барыша и, обрадованный этим, решил, что работа в компании с Моусоном откроет ему большие перспективы. Это только еще начало. Война затягивается надолго, и она сделает его большим человеком. Такой замечательной войны еще не бывало! Джо хотел бы, чтобы она никогда не кончалась.
Только одно темное облачко омрачало открывшиеся перед ним ослепительные горизонты – Лаура. Когда Джо думал о Лауре, – а он думал о ней часто, – на лбу его появлялась морщина замешательства и уныния. Он не мог, попросту не мог разгадать ее. Он был убежден, что именно Лауре обязан своим нынешним положением, и не только этим, а еще чем-то более важным. Он ловил себя на том, что бессознательно учится у Лауры, пытается разобраться в новых для него вещах, равняется по Лауре, спрашивая себя всякий раз, как ей понравилось бы то или другое. Он все еще был невеждой, но кое-какие успехи сделал. Перестал помадить голову брильянтином, резкое благоухание которого заставляло Лауру слегка поднимать одну бровь; коричневые ботинки надевались теперь только к коричневому костюму, галстуки стали менее цветисты, часовая цепочка висела уже между нижними, а не верхними карманами жилета; связка печаток фальшивого золота и булавка с фальшивой жемчужиной были в один темный вечер брошены в реку Тайн. Незримое влияние Лауры сказывалось и на более интимных подробностях его туалета. Так, например, заглянув один только раз в ванную комнату в «Хиллтопе» и увидев все эти соли для ванны, хрустальные принадлежности, туалетный уксус, губки и душ, Джо пошел прямо в аптеку и без колебаний купил себе зубную щетку.
Но горе было в том, что Лаура оставалась такой жестокой и недосягаемой. Они виделись часто, но всегда в присутствии Стэнли. А Джо хотелось остаться с нею наедине, – он бы дорого дал за это, но не смел сделать первый шаг. Он не совсем был уверен в чувствах Лауры и боялся совершить страшную ошибку – лишиться прекрасного места и еще более прекрасных видов на будущее.
По вечерам он сидел у себя в комнате, думая о Лауре, желая ее, вызывая в своем воображении ее образ, спрашивая себя, что она делает в эту минуту: принимает ванну, причесывается, натягивает свои длинные шелковые чулки? Раз эти мысли привели его в такое лихорадочное возбуждение, что он вскочил и помчался к ближайшей телефонной будке. С громко стучавшим сердцем он назвал номер, но с другого конца провода ответил голос Стэнли, и Джо, холодея от испуга, бросил трубку и вернулся к себе в комнату.
Это могло довести человека до бешенства! Лаура вызывала в нем то же чувство, какое вызывала когда-то первая женщина, с которой он сошелся: она представлялась ему чем-то новым, неизведанным, чем-то, что хочется разгадать. А разгадать он не мог. Она все еще оставалась для него загадкой. Он усиленно пытался вникнуть в ее характер, и подчас у него рождались смутные проблески понимания. Во-первых, он подозревал, что Лауре до смерти надоели вечные излияния Стэнли, приступы угрюмости и ворчливости, его патриотизм, весьма усилившийся в последнее время. Ей, должно быть, до слез наскучил тот дух закрытой школы, которым был пропитан Стэнли, высокие идеалы и его манера переходить на детский лепет в моменты нежности. Джо раз слышал, как Стэнли шепнул: «Ну, как себя чувствует мой кисеночек?» – и готов был поклясться, что Лауру при этом передернуло. Все же она была верна Стэнли. «Вот в том-то и горе!» – мысленно твердил Джо.
Джо был порядком тщеславен. Он считал себя интересным, красивым, блестящим молодым человеком. Но считала ли его таким Лаура?
Она признавала его способности, проявляла к нему что-то вроде насмешливого интереса, но не питала никаких иллюзий насчет его нравственности. На все его попытки щегольнуть высокими идеалами она отвечала своей невеселой усмешкой. Но вместе с тем, когда Джо ловко менял курс и атаковал ее с противоположной стороны, результат получался совсем уже плачевный. Как-то за чаем он позволил себе немного вульгарную шутку. Стэнли шумно захохотал. Но лицо Лауры приняло непроницаемое, совершенно непроницаемое и ледяное выражение. Джо покраснел, как не краснел еще ни разу в жизни, он готов был от стыда сквозь землю провалиться. Чудачка она, эта Лаура! Она не такая, как другие, не знаешь, как и подойти к ней.
Странный характер Лауры обнаружился в особенности тогда, когда все стали увлекаться «работой на оборону». Все дамы в Ерроу помешались на этом, началась настоящая эпидемия кружков, отрядов и комитетов. Гетти, сестра Лауры, не расставалась со своей формой хаки. Лаура же об этом и слышать не хотела. Она только иногда дежурила в столовой при новых рабочих бараках военного завода в Виртлее, потому что (как она с иронией сказала Джо) ей нравилось «смотреть на кормление зверей». Она раздавала рабочим кофе с сэндвичами – и только. Лаура оставалась верна себе, и Джо, к его безграничному отчаянию, не удавалось сблизиться с ней.