ни. Сегодня Энни заставляла ее долго ждать. Она взбиралась медленно-медленно, словно изнемогая под тяжелой ношей, но наконец добралась до верхушки. И Марта бросила на нее обычный взгляд.
Но Энни не обратила на это никакого внимания. Она остановилась перед Мартой, необычайно бледная, запыхавшись от подъема и сутулясь, как будто изнемогая под тяжелой ношей. Она поглядела на Марту, устремила глаза вдаль, на море, как всегда ища те места, где находился Сэмми, и сказала, как будто сообщая самый обыкновенный факт:
– Мы с Сэмми в августе поженились.
Марта отшатнулась, как ужаленная, но выпрямилась снова.
– Ложь! – сказала она.
По-прежнему глядя туда, где, может быть, находится Сэмми, Энни повторила печально, почти утомленно:
– Мы поженились, Сэмми и я, в августе, когда он в последний раз приезжал в отпуск.
– Неправда, – возразила Марта. – Не может этого быть. – И прибавила в порыве торжества: – Ведь деньги за Сэмми получаю я.
По-прежнему ища глазами ту страну, где находился Сэмми, Энни промолвила:
– Мы решили, Сэмми и я, чтобы деньги по-прежнему получали вы. Мы не хотели, чтобы вы их лишились.
Лицо Марты стало еще суровее, побелело от гнева. Уязвленная гордость бушевала в ней. Она процедила сквозь стиснутые зубы:
– Не верю я этому. Никогда не поверю.
Медленно оторвались глаза Энни от той дали, где мог быть Сэмми. Глаза были сухи. На лице лежала мрачная тень. И больше, чем когда-либо, казалось, что Энни изнемогает под тяжелой ношей. Она протянула Марте телеграмму, которую держала в руке.
Марта взяла телеграмму. Телеграмма была адресована миссис Энни Фенвик. И в ней стояло:
«С прискорбием извещаем Вас, что Ваш муж, капрал Сэмюэль Фенвик, убит в сражении 19 марта».
XX
24 апреля 1918 года истек срок заключения Артура, и в девять часов утра он, переодетый в свое платье, прошел через тюремные ворота. С опущенной головой вышел он из-под серой каменной арки и тихонько побрел прочь. Было сырое туманное утро, но Артуру казалось, что вокруг просто невероятно много света и простора. Где же камера, где стены, которые преграждали ему путь? Внезапно поняв, что стены остались позади, он зашагал быстрее, – хотелось подальше уйти от них.
Но скоро ему пришлось замедлить шаг: он был не в состоянии идти быстро, он был слаб, как человек, только что вышедший из больницы, легко утомлялся, горбился, кожа его приобрела болезненную бледность. Голова его была наголо обрита (об этом позаботился пару дней тому назад надзиратель Коллинс – то была его последняя шутка), и можно было подумать, что Артур перенес какую-нибудь операцию мозга, тяжелую операцию в том большом госпитале, который он только что покинул.
И без сомнения, эта операция была виновата в том, что он так нервно поглядывал на всех встречных, проверяя, не смотрят ли они на него. Смотрят ли на него люди? Смотрят ли?
Пройдя около мили, он очутился в предместье Бентона и вошел в кофейню, посещаемую рабочими. Вывеска гласила: «Хорошая стоянка для телег». Артур уселся, не снимая шляпы, чтобы не обнажать бритой головы, и, опустив глаза, заказал кофе и два яйца всмятку. Он не смотрел на человека, прислуживавшего ему, и видел только его башмаки, грязный фартук и желтые от табака пальцы. Принеся кофе и яйца, лакей сразу попросил уплатить.
Согнувшись над столом, не снимая шляпы с головы, Артур выпил кофе, съел яйца. Его руки неловко орудовали тяжелым ножом и ложкой, привыкнув в тюрьме к оловянным. Платье висело на нем нескладно и свободно. Он подумал, что немного исхудал в тюрьме. «Но теперь я на воле, на воле! – твердил он про себя. – Да, слава богу, я вышел оттуда!»
После кофе и яиц он почувствовал себя лучше и уже решился взглянуть на человека, сидевшего у дверей, и спросить у него пачку папирос.
У человека были рыжие волосы и нагло-пытливый взгляд:
– За двадцать?
Артур утвердительно кивнул и положил на прилавок шиллинг.
Рыжий перешел на конфиденциальный тон.
– Долго сидели? – спросил он.
Тогда Артур понял, что он знает о его пребывании в тюрьме. Должно быть, большинство освобожденных заходило сюда. Краска залила его землистое лицо. Не отвечая, он вышел из кофейни.
Первая папироса не доставила ему особенного удовольствия, его немного мутило от нее, но зато ему уже меньше чудилось, что все на улице обращают на него внимание. Мальчик, шедший в школу, увидел, как он открывает коробку с папиросами, и побежал за ним, чтобы попросить «картинку». Артур с радостной готовностью стал доставать онемевшими мозолистыми пальцами пестрый ярлычок из коробки и, достав, протянул его мальчугану. То, что этот ребенок заговорил с ним, беглое прикосновение его теплой ручонки каким-то таинственным образом помогло Артуру. Он вдруг почувствовал себя ближе к людям.
В Бентоне, на конечной станции, он сел в трамвай, идущий в Тайнкасл, и в трамвае сидел задумавшись, устремив глаза на пол. В тюрьме он не в состоянии был думать о чем-либо, кроме огромного мира за ее стенами. Теперь же, когда он вернулся в этот мир, он не мог думать ни о чем, кроме тюрьмы. Напутствие тюремного священника еще звучало в его ушах: «Надеюсь, пребывание здесь сделало из вас человека». Докторский осмотр: «Поднимите рубаху, спустите штаны». Прощальная шутка Хикса, сказанная шепотом через плечо во время прогулки: «Что, Касберт, сегодня ночью не обойдется без юбки?» Да, он все помнил. Особенно хорошо помнилась последняя издевка Коллинса. Что-то побудило Артура протянуть руку надзирателю, когда он в последний раз щелкнул ключом, но Коллинс сказал:
– Убери свою поганую руку, Касберт, – и метко плюнул на ладонь Артура.
Вспомнив это, Артур инстинктивно вытер руку о штанину.
Трамвай доплелся до Тайнкасла, проехал по знакомым людным улицам и наконец остановился перед Центральным вокзалом. Артур сошел и направился в здание вокзала. Он намеревался купить билет до Слискейла, но, когда он уже подошел к кассе, им вдруг овладела нерешительность. Он не мог заставить себя сделать это.
– Когда идет следующий в Слискейл? – спросил он у одного из носильщиков.
– В одиннадцать пятьдесят пять.
Артур посмотрел на большие часы над книжным киоском: ему оставалось пять минут на то, чтобы купить билет и сесть в поезд. Но нет, так быстро он не может на это решиться. Ему еще не хочется ехать домой!
Он знал, что мать умерла, – его в свое время об этом известили. И теперь, зачем-то обманывая себя, он пытался объяснить свою нерешительность тем, что матери уже нет в живых. Он отошел от кассы и остановился перед книжным киоском, рассматривая плакат «Начинается великое наступление». Ему приятны были суета и движение вокруг, приятно было находиться в толпе, где его никто не знает. Когда мимо, нечаянно толкнув его, пробежала какая-то девушка, Артур снова вспомнил замечание Хикса: «Что, Касберт, сегодня ночью не обойдется без юбки?»
Он покраснел и отвернулся. Чтобы убить время, пошел в буфет, заказал кружку чаю и булочку. К чему скрывать: ему хотелось увидеть Гетти. Он был так слаб, утомлен, измучен тоской по ней. Хотелось прийти, стать на колени, обнять ее. Гетти любит его по-настоящему, она поймет, пожалеет, утешит. Горячая нежность томила его, слезы выступили на глазах. Все другое потеряло для него интерес. Он должен, должен увидеть Гетти.
В первом часу он ушел с вокзала и зашагал по направлению к Колледж-роу. Медленно взбирался по некрутому подъему – отчасти потому, что был до крайности истощен, главным же образом из-за томившего его страха. При одной мысли о том, что он снова увидит Гетти, вся кровь отливала от его сердца. Он подошел к дому № 17, бледный от волнения, постоял на противоположной стороне улицы, не сводя глаз с дома Тоддов. Теперь, когда он стоял уже перед этим домом, у него не хватало духа войти, толпившиеся в голове печальные мысли удерживали его. Как они, должно быть, удивятся, когда он так неожиданно войдет, прямо из тюрьмы! Но нет, у него не хватит смелости подняться по этим ступенькам и позвонить.
Он слонялся вокруг дома в мучительной нерешительности, всей душой стремясь увидеть Гетти, надеясь, что ему повезет и она выйдет или придет откуда-нибудь и тогда они встретятся. Около трех часов им опять овладела слабость, и он почувствовал, что ему необходимо сесть. Он направился к бульвару на Колледж-роу, чтобы посидеть на одной из скамеек под липами, мысленно решив, что потом вернется сюда и снова будет подстерегать Гетти. Едва волоча ноги, он перешел через улицу и на углу столкнулся с Лаурой Миллингтон.
Неожиданность этой встречи так его потрясла, что у него захватило дыхание. Лаура сперва его не заметила. Ее лицо, озабоченное, почти апатичное, не изменило выражения, и она собиралась пройти мимо. Но в следующую минуту она узнала Артура.
– Боже мой, Артур! – ахнула она. – Вы?
Он не поднимал глаз от мостовой.
– Да, – пробормотал он в смущении, – это я.
Лаура внимательно смотрела на него, выражение ее лица изменилось, исчезла застывшая на нем грусть.
– Вы заходили навестить моего отца?
Артур молча покачал головой, все еще не глядя на нее. Безнадежность его позы снова острой болью отозвалась в сердце Лауры. Глубоко тронутая, она подошла ближе и взяла его за руку.
– Вы должны зайти к нам, – сказала она. – Пойдемте, я тоже иду домой. У вас совсем больной вид.
– Нет, – пробормотал он, упираясь, как ребенок. – Я там никому не нужен.
– Вы непременно должны зайти, – настаивала Лаура.
И Артур, все так же по-детски, послушался, позволил ей вести себя к дому. Он с ужасом чувствовал, что вот-вот расплачется.
Лаура вынула из сумочки ключ, отперла им дверь, и они вошли в маленькую гостиную, так хорошо знакомую Артуру. При виде его бритой головы Лаура невольно ахнула от жалости. Она взяла его за плечи и усадила в кресло у камина. Бледный, как все, кто долго пробыл в тюрьме, поникнув всем своим исхудавшим в тюрьме телом, на котором платье болталось, как на вешалке, он сидел неподвижно, а Лаура убежала на кухню. Ничего не сказав кухарке Минни, она сама торопливо принесла Артуру на подносе чай и горячие гренки с маслом. Пока он пил и ел, она с тревогой смотрела на него.