– Все, все доедайте, – сказала она ласково.
Он послушно доел гренки. Чутье сразу подсказало ему, что ни Гетти, ни ее отца нет дома. На миг его мысли отвлеклись от Гетти. Он поднял голову и в первый раз посмотрел в лицо Лауре.
– Спасибо, Лаура, – сказал он смиренно.
Лаура ничего не ответила, но снова живое сострадание мелькнуло на ее бледном лице, как будто осветив его внезапной вспышкой пламени. Артур не мог не заметить, как постарела Лаура. Под глазами легли тени, одета она была небрежно, волосы подобраны кое-как. Несмотря на душевное оцепенение Артура, перемена в Лауре дошла до его сознания и поразила его.
– У вас случилось что-нибудь, Лаура? Почему вы здесь? И одна?
На этот раз сквозь ее внешнее спокойствие прорвалось глубокое и горестное волнение.
– Ничего не случилось. – Она наклонилась и помешала угли в камине. – Я вот уж неделю гощу у отца. А дом в «Хиллтопе» временно оставила.
– Оставили дом?!
Она кивнула, затем тихо пояснила:
– Стэнли уехал в Борнмаус, в санаторий. Вы, вероятно, не знаете, что он контужен. Когда я все здесь приведу в порядок, я поеду к нему.
Артур беспомощно смотрел на нее; мозг его отказывался работать.
– А как же завод, Лаура? – воскликнул он наконец.
– С заводом все улажено, – отвечала она ровным голосом. – Это меня меньше всего беспокоит, Артур.
Он все смотрел на нее с каким-то изумлением. То была новая Лаура, не та, которую он знал. Его поражала сосредоточенная грусть ее лица, эта складка у губ, ироническая и вместе с тем страдальческая. Тайным внутренним инстинктом, рожденным его собственными страданиями, он угадал под маской равнодушия раненую душу. Но сейчас он не мог в этом разобраться. Снова навалилась на него непреодолимая усталость. Наступило долгое молчание.
– Мне совестно, что я вам причинил столько хлопот, Лаура, – сказал он наконец.
– Никаких хлопот вы мне не причинили.
Артур был в нерешительности, спрашивая себя, не хочет ли она, чтобы он ушел.
– Раз я уже здесь, я… я, пожалуй, подожду, пока придет Гетти.
Снова пауза. Артур чувствовал на себе взгляд Лауры, стоявшей на коленях на коврике перед огнем. Она поднялась и сказала:
– Гетти здесь больше не живет.
– Что?!
– Нет, – она покачала головой. – Гетти теперь в Фарнборо… Видите ли… – Она остановилась. – Видите ли, Артур, там Дик Парвис.
– Но какое отношение… – Он замолчал, словно острый шип вонзился ему в сердце.
– Ах да, ведь вы не знаете, – сказала Лаура все так же беззвучно. – Она в январе вышла за него замуж.
Ее глаза избегали глаз Артура, но она положила ему руку на плечо:
– Это случилось так неожиданно… Его наградили крестом Виктории… как раз тогда, когда умерла ваша мать. Он получил крест за то, что сбил цеппелин. Мы никогда не думали, Артур… Но Гетти вдруг решила… О свадьбе сообщалось во всех газетах.
Артур сидел очень тихо, в каком-то оцепенении.
– Значит, Гетти замужем…
– Да, Артур.
– Я никак не думал… – Он сделал движение горлом, словно проглотив что-нибудь, и судорога прошла по всему его телу. – Впрочем, она все равно не хотела иметь со мной ничего общего.
Лаура мудро воздержалась от попыток утешить его.
Он с усилием начал вставать с кресла.
– Ну, мне пора, – сказал он нетвердым голосом.
– Нет, не уходите еще, Артур. У вас совсем больной вид.
– Хуже всего то, что… – Он, шатаясь, встал. – О боже, со мною что-то неладно… в голове туман… Как я доберусь до вокзала? – Он с бессмысленным видом поднял руку ко лбу.
Лаура шагнула вперед и загородила ему дорогу к двери:
– Никуда вы не пойдете, Артур. Я не могу вас отпустить. Вы в таком состоянии, что вам надо лечь в постель.
– У вас добрые намерения, Лаура, – сказал он хрипло и пошатнулся. – И у меня тоже всегда были добрые намерения. Мы оба люди добрых намерений. – Он рассмеялся. – Но сделать мы ничего не можем.
У Лауры созрело решение. Она крепко обхватила рукой плечи Артура:
– Послушайте, Артур, я вас не отпущу в таком состоянии. Вы ляжете в постель… здесь, у нас… сейчас же. Не говорите ни слова. Я все объясню отцу, когда он придет.
Поддерживая его, она проводила его в переднюю, а оттуда по лестнице наверх. В спальне зажгла газ, спокойно и уверенно помогла ему раздеться и лечь. После этого она налила горячей воды в бутылку и положила ее к ногам Артура. Она смотрела на него с тревогой:
– Ну, как вы себя чувствуете сейчас?
– Лучше, – солгал Артур. Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Он догадывался, что лежит в спальне Гетти, на ее кровати. Забавно! Он – в милой девичьей кроватке милой девочки Гетти! «Не обойдется сегодня без юбки, а, Касберт?» Он хотел засмеяться, но не мог. Воспоминание снова расшевелило занозу в его сердце.
Было около пяти часов вечера. Солнце, пробившись сквозь низкие тучи, заливало комнату косыми лучами, от которых пылали обои на стенах. В садике за домом свистели дрозды. Стояла глубокая призрачная тишина, и чем-то призрачным была мягкая постель Гетти. А Лаура, должно быть, ушла из комнаты, и его томила непонятная тоска.
– Выпейте это, Артур, тогда скорее уснете.
Значит, Лаура уже вернулась! Как она добра к нему!
Поднявшись на локте, он выпил принесенную ею чашку горячего бульона. Лаура сидела подле него на краю кровати, и от ее присутствия все в этой тихой комнате стало как-то реальнее. Ее руки, державшие перед ним поднос, были белы и нежны. Артур раньше был невысокого мнения о Лауре и не особенно любил ее. Теперь же он был подавлен ее добротой. Он вдруг заплакал от благодарности:
– К чему вы возитесь со мной, Лаура?
– На вашем месте я бы не огорчалась, Артур, право, – сказала Лаура. – Все обойдется.
Она взяла от него пустую чашку, поставила ее на поднос и хотела подняться.
Но Артур протянул руки и уцепился за нее, как ребенок, который боится, что его оставят одного:
– Не уходите от меня, Лаура.
– Хорошо.
Она снова села, поставила поднос на столик у кровати, тихонько стала гладить его по голове.
Он всхлипнул, потом судорожно зарыдал. Он припал к Лауре. Лежать так, зарывшись лицом в ее мягкие колени, было невообразимо отрадно – блаженное ощущение, словно теплое молоко, разлилось по всему его телу.
– Лаура, – шепнул он. – Лаура!
В ней вдруг вспыхнула страстная нежность. Его поза, эта жажда утешения, тяжесть его головы, прижавшейся к ее бедрам, разбудили в ней какое-то дикое томление. Застывшим взглядом смотрела она прямо перед собой и вдруг увидела в зеркале, висевшем напротив, свое лицо. И сразу наступила реакция. «Нет, только не это! – сказала она себе яростно. – Нет, этого я не хочу!» Она снова опустила глаза на Артура. Обессиленный, он больше не плакал и уже дремал; губы его были полуоткрыты, на лице выражение беспомощной, беззащитной покорности. Она ясно видела раны в этом сердце. Безграничная печаль была в вяло опущенных веках, в его узком и точно срезанном подбородке.
За окном перестали петь дрозды, и предвечерняя мгла вползла в комнату.
А Лаура все сидела, поддерживая голову Артура, хотя он давно спал. Выражение ее лица было трогательно-прекрасно.
XXI
Две недели пролежал Артур больной в доме Тодда, так ослабев, что не в силах был встать.
Доктор, приглашенный Лаурой, напугал ее предположением, что это злокачественная анемия. Доктор Добби, живший в доме № 1 по Колледж-роу, был своим человеком в семье Тоддов, история Артура была ему известна, и поэтому он вел себя с большим тактом и предупредительностью. Он сделал несколько исследований крови и лечил Артура подкожными впрыскиваниями марганца. Но выздоровлением своим Артур был обязан не столько доктору, сколько Лауре. В заботах о нем она проявила редкое качество – страстную самоотверженность. Она заперла дом в «Хиллтопе» и посвятила все свое время уходу за Артуром: стряпала для него, читала ему вслух, а то и просто молчаливым товарищем сидела у его постели. Странное поведение со стороны женщины, раньше такой безучастной, так явно поглощенной собой! Может быть, она видела в этом искупление, неожиданно посланную судьбой спасительную соломинку, за которую она ухватилась в жадном желании доказать себе, что в ней есть все же кое-что хорошее. И потому каждый шаг Артура на пути к выздоровлению, каждое его слово благодарности делали ее счастливой. Залечивая его раны, она залечивала и свою.
Отец ее ни во что не вмешивался. Не в характере Адама Тодда было мешать другим. К тому же он жалел Артура, который так несчастливо для себя пытался плыть против течения. Два раза в день Тодд приходил в комнату больного, становился у постели, неловко пытался поддерживать разговор, умолкал, откашливался и, стараясь быть непринужденным, балансировал то на одной ноге, то на другой, как старый и порядком одряхлевший реполов. Его явные старания избегать опасных тем – упоминаний о «Нептуне», о войне, о Гетти, обо всем, что могло бы взволновать Артура, – были трогательны и комичны. И, бочком пробираясь к двери, он всегда в заключение говорил:
– Спешить незачем, мальчик. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе понадобится.
Артур понемногу поправлялся, стал выходить из своей комнаты, а затем и совершать небольшие прогулки с Лаурой. Они избегали людных мест и обыкновенно ходили на Таун-Моор, высоко расположенный участок открытого парка, откуда в ясную погоду видны были Оттербернские холмы. Артур, собственно, еще не сознавал, как многим он обязан Лауре, но иногда он в неожиданном порыве говорил ей:
– Как вы добры ко мне, Лаура!
– Пустяки, – отвечала она неизменно.
Как-то раз, в прохладное и ясное утро, они во время прогулки на несколько минут присели отдохнуть на скамейке в самой высокой части парка.
– Не знаю, что бы я делал без вас, – сказал Артур со вздохом. – Покатился бы, верно, вниз по наклонной плоскости. Морально, конечно. Вы не знаете, Лаура, какое бывает искушение махнуть на все рукой.