Звезды смотрят вниз — страница 89 из 136

– Я ненадолго схожу наверх.

– Иди, Артур, иди, – заторопилась она с еще большей суетливостью. – Завтрак в час. И сегодня такой вкусный завтрак! – Она замялась, и голос ее перешел в тревожный шепот: – Ты ведь не будешь… ты не будешь огорчать отца, родной? У него так много дел, и он… он в последнее время немного раздражителен…

– Раздражителен! – повторил Артур. Казалось, он пытается вникнуть в смысл этого слова. Уйдя от тетушки Кэрри, он поднялся наверх, но пошел не в свою комнату, а в отцовский кабинет, в тот самый кабинет, который с самого детства был для него «табу» – священным и запретным местом. Посредине этой комнаты стоял письменный стол отца, массивный стол красного дерева, чудесно отполированный, с шариками по углам, с массивными медными замками и ручками, еще более священный и запретный, чем самая комната. Враждебно смотрел Артур на этот стол, прочный, солидный, как бы хранивший отпечаток личности Барраса, – ненавистный Артуру символ всего того, что разбило ему жизнь.

Резким движением схватил он кочергу, лежавшую у камина, и подошел к столу. Сильным ударом сломал замок, исследовал содержимое верхнего ящика… Потом – соседний замок, соседний ящик, – так, ящик за ящиком, он систематически обыскивал весь стол.

Стол был битком набит доказательствами богатства его хозяина. Квитанции, векселя, список неоплаченных закладных. Тетрадь в кожаном переплете, куда его отец своим аккуратным почерком записывал все ценности и доходы. Во второй тетради с наклеенным на ней ярлычком «Мои картины» против даты покупки указана была стоимость каждой приобретенной картины. Третья тетрадь заключала в себе список вкладов.

Артур бегло просмотрел колонки цифр: все под верным обеспечением, все чисто от долгов, все вклады – небольшими суммами, и не менее двухсот тысяч фунтов стерлингов в надежных ценных бумагах. Артур в бешенстве отшвырнул от себя тетрадь. Двести тысяч фунтов! Величина общей суммы, любовная аккуратность записей, обывательское благополучие, проглядывавшее во всех этих рядах цифр, бесили его. Деньги, деньги, деньги! Пот и кровь человеческие, превращенные в деньги! Люди не в счет: были бы деньги. Только деньги и ценятся. Смерть, разруха, голод, война – все пустяки, только бы были целы мешки с деньгами!

Артур взломал следующий ящик. Дух мщения владел им. Ему нужны были не эти свидетельства богатства, а нечто большее. Он был убежден в том, что план, план старых выработок «Нептуна», лежит где-то здесь. Он знал своего отца, закоренелого собственника. И как ему это раньше не пришло в голову? Отец никогда не уничтожал документов и бумаг; для него было мучительно, просто физически невозможно это сделать. Значит, если письмо Роберта Фенвика не лжет и план существует, то он здесь.

Ящик за ящиком, перерытые, летели на пол. Наконец-то в последнем, нижнем, – тонкий, свернутый трубкой пергамент, очень загрязнившийся и незначительный на вид. Совершенно незначительный.

Громкий крик вырвался у Артура. Вспыхнув от нервного волнения, он разложил карту на полу и, став на колени, стал ее рассматривать. Сразу видно было, что старые выработки, четко показанные на этом плане, тянутся параллельно нижним этажам дейка и отстоят от них не более чем фута на два. Артур всмотрелся еще внимательнее ослабевшими в тюрьме глазами – и различил на полях какие-то маленькие чертежи и расчеты, сделанные рукой отца. Это было последним, окончательным доказательством вины, последней каплей в чаше преступлений!

Артур поднялся с колен и не спеша свернул план. Все хитросплетения этого грандиозного обмана встали теперь перед его измученным взором. Он стоял посреди «священной» комнаты, крепко сжимая в руках план, глаза его горели, с лица еще не сошла бледность, печать тюрьмы. И при мысли о том, что он, осужденный, держит в руках доказательство вины отца, словно забавляясь такой парадоксальностью человеческой справедливости, он усмехнулся бледными губами. Приступ истерического смеха овладел им. Ему хотелось все громить, жечь, разрушать, хотелось разорить всю эту комнату, сорвать со стен картины, выбить окна. Он жаждал возмездия и справедливости.

С большим трудом овладев собой, он вышел из кабинета и спустился вниз. В передней остановился в ожидании, устремив глаза на входную дверь. Время от времени он с лихорадочным нетерпением поглядывал на высокие часы в футляре, прислушиваясь к медленному неумолимому ритму уходящих секунд. Но вот он вздрогнул: когда стрелки показали тридцать пять минут первого, к дому подъехал автомобиль, послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась – и в переднюю вошел его отец. Мгновение полной неподвижности. Глаза отца и сына встретились.

У Артура вырвался не то вздох, не то рыдание. Он едва узнал отца. Перемена в Баррасе была просто разительна. Он очень отяжелел, располнел, жесткие линии его фигуры стали рыхлыми и расплывчатыми. Одутловатые щеки, отвислое брюшко, складка жира над воротником и вместо прежней чопорной уравновешенности – суетливое оживление. Все у него было в движении: руки вертели и перебирали пачку газет, глаза шныряли во все стороны, стараясь увидеть все, что можно; душа жадно, деятельно отзывалась на все жизненные впечатления, тривиальные и ничтожные. И вдруг Артура осенила мысль, что вся эта искусственная деятельность вызвана стремлением утвердить настоящее, отвергнуть прошлое, не думать о будущем, что это окончательный результат разложения.

Он продолжал стоять на том же месте, спиной к лестнице, когда отец вошел в переднюю. Некоторое время оба молчали.

– А, вернулся, – вымолвил наконец Баррас. – Вот неожиданное удовольствие!

Артур не ответил. Он наблюдал за отцом, который подошел к столу, положил на него газеты и какие-то пакетики, болтавшиеся у него на руке. Передвигая и раскладывая все эти вещи на столе, Баррас заговорил:

– Тебе, конечно, известно, что война все еще продолжается. Я своих убеждений не изменил. И ты знаешь, что мне здесь бездельники не нужны.

Артур сказал глухо:

– Я не бездельничал, я сидел в тюрьме.

Баррас издал короткое восклицание, все еще переставляя вещи на столе.

– Ты сам предпочел тюрьму, не так ли? И если ты не одумаешься, то легко можешь опять угодить туда. Тебе это понятно или нет?

– Мне теперь очень многое стало понятно. Тюрьма хорошо помогает во всем разобраться.

Баррас перестал возиться с пакетами, искоса метнул взгляд на Артура. Начал ходить по передней взад и вперед. Вынул свои красивые золотые часы и посмотрел на них. Наконец сказал с плохо скрытой враждебностью:

– После завтрака у меня деловое свидание. Вечером – два заседания. Сегодня у меня очень трудный день. И мне, право, некогда с тобой рассуждать, я слишком занят.

– Слишком заняты подготовкой победы, отец? Это вы хотели сказать?

У Барраса лицо налилось кровью. На висках сразу заметно вздулись жилы.

– Да, если тебе угодно так ставить вопрос! Я делаю что могу, для того чтобы мы выиграли эту войну.

Крепко сжатые губы Артура злобно искривились. Мощный прилив безудержного гнева захлестнул его.

– Неудивительно, что вы горды собой. Вы патриот. Все вами восхищаются. Вы заседаете в комиссиях, ваше имя упоминается в газетах, вы произносите речи о славных победах, когда тысячи людей лежат, убитые, в окопах. А тем временем вы куете деньги, тысячи, десятки тысяч фунтов, выжимая все соки из рабочих «Нептуна», и вопите, что это делается для короля и отечества, тогда как на самом деле делаете это для себя самого. Да, вот как обстоит дело. – Его голос звучал все громче. – Вам все равно, что люди умирают. Вы думаете только о себе.

– Во всяком случае, я до тюрьмы не докачусь, как другие, – заревел Баррас.

– Как знать! – Артур тяжело задышал. – Похоже на то, что вы скоро там будете. Я не собираюсь покрывать ваши грехи.

Баррас, быстро шагавший по передней, круто остановился. Он даже рот разинул.

– Что такое? – воскликнул он тоном крайнего изумления. – С ума ты сошел, что ли?

– Нет, – возразил Артур запальчиво. – Не сошел, хотя легко мог сойти.

Баррас уставился на него, затем пожал плечами, как бы говоря, что Артур безнадежен. Он снова все тем же суетливым жестом вынул часы и взглянул на циферблат своими небольшими, налитыми кровью глазами.

– Я должен идти, – сказал он невнятно. – У меня назначено важное деловое свидание после завтрака.

– Нет, не уходите, – остановил его Артур. Он дошел уже до состояния белого каления, сжигаемый той ужасной правдой, которую узнал.

– Что?! – Баррас с багровым лицом отступил к лестнице.

– Выслушайте меня, отец, – сказал Артур. Голос его жег, как огонь. – Я теперь знаю всю правду о катастрофе в руднике. Роберт Фенвик перед смертью написал записку. Она у меня. Я знаю, что виноваты во всем были вы.

Баррас заметно вздрогнул. Казалось, его внезапно охватил ужас:

– Что ты говоришь?!

– Вы слышали, что я сказал.

В первый раз во взгляде Барраса проскользнуло виноватое выражение.

– Ложь! Я это категорически отрицаю.

– Можете отрицать. Я нашел план старой шахты.

Лицо Барраса страшно налилось кровью, жилы на шее вздулись. Он покачнулся и инстинктивно оперся о стол.

– Ты сумасшедший! – пробормотал он, заикаясь. – Ты лишился рассудка! Я не желаю тебя слушать.

– Вам следовало бы вовремя уничтожить план, отец.

Баррас вдруг потерял самообладание и закричал:

– Что ты понимаешь в этом?! С какой стати мне что-нибудь уничтожать? Я не преступник. Я поступал так, как считал нужным, и не желаю, чтобы ко мне приставали с этим. Все это кончено. У нас война… Мне надо к двум часам ехать по делу… на заседание.

Задыхаясь, он ухватился за перила и сделал попытку пройти мимо Артура. Лицо его потемнело от прилива крови.

Артур не двинулся с места.

– Идите на свое заседание. Но я теперь знаю, что это вы убили тех людей. И постараюсь, чтобы они были отомщены.

Все тем же захлебывающимся, отрывистым голосом Баррас продолжал:

– Мне надо платить всем жалованье. Мне надо сделать копи доходными. Приходится рисковать… все так делают. Все мы только люди. Все ошибаемся. У меня были самые лучшие намерения. Это все кончено, все позади. Следствия нельзя производить вторично. Мне нужно позавтракать и к двум быть на заседании…