– Так вы вместе с Гарри были на этой проклятой войне? – спросил он. – Только не рассказывайте, будто вам там нравилось! Пойдемте ко мне – посидим, потолкуем.
Они вошли в маленький кабинет. Поговорили. Оказалось, что Геддон действительно лишился секретаря, которого призвали, когда вышел «этот проклятый закон Дерби», и затем прострелили «его проклятую башку при Самире». Геддон, в угоду Гарри Нэдженту, соглашался взять Дэвида на испытание. Все будет зависеть от Дэвида: ему придется заниматься одновременно выдачей пособий, урегулированием конфликтов с хозяевами и корреспонденцией. Кроме того, выяснилось, что жалованье еще меньше, чем рассчитывал Дэвид: только тридцать пять шиллингов в неделю.
– Вам надо познакомиться с моим слогом, – буркнул Геддон. – Вот посмотрите это.
Он с притворным равнодушием открыл ящик и бросил Дэвиду газету – номер рабочего листка «Уикли уоркер», вышедший несколько лет назад. На одной из пожелтевших страниц с неуловимым затхлым запахом лежалой бумаги была отмечена статья.
– Это моя, – сказал Геддон. – Ну-ка, прочтите! Это я написал.
Пока Дэвид читал статью, Геддон делал вид, что не смотрит на него. Она была озаглавлена «Два общества» и отличалась беспощадной едкостью. Здесь противопоставлялись прием в Букингемском дворце – и собрание в доме Блоггса, хорошо знакомом автору. Выражения были неуклюжи и грубы, но контрасты даны с мощной выразительностью.
«Молодая леди Фелингтон была в белом атласном платье со шлейфом, расшитым блестками. Нитка бесценного жемчуга украшала аристократическую шею, а страусовые перья были схвачены алмазной повязкой».
И тут же ниже:
«Старая миссис Слэни – поденщица. Она не носит перьев. На ней какое-то подобие платья, сшитое из старого мешка. Она живет в одной комнате, в доме Блоггса, больна чахоткой, зарабатывает всего двенадцать шиллингов в неделю».
Дэвид прочел до конца статью, невольно увлеченный ее серьезностью и силой. В статье отразился весь Геддон – искренний фанатик, проникнутый свирепой классовой ненавистью.
– Хорошо написано, – сказал наконец Дэвид, и сказал искренне.
Геддон усмехнулся. Дэвид затронул его слабую струнку, и он уже видел в нем друга. Он отобрал газету и заботливо положил ее обратно в ящик, затем сказал:
– Здесь видно, что я о них думаю. Ненавижу всю их проклятую шатию. Кое-кого из них я здорово разделал! Я их заставлю плясать под мою дудку. Возьмите, к примеру, ваш поганый Слискейл. Скоро, на этих днях, мы там немного позабавимся.
Дэвид был заинтересован, и Геддон заметил это.
– Ну, так и быть, слушайте, расскажу вам, – сказал Геддон. – Старый Баррас выбыл из строя, а сынок думает, что сумеет вести дело. Он там козыряет ваннами для шахтеров и всякими гигиеническими затеями – обычное очковтирательство! Он тратит на это кое-что из тех денег, которые старик выжимал из рабочих, жульничая со сверхприбылью и налогами. И он хочет нас уверить, что превратит «Нептун» в какой-то новый Иерусалим. Но погодите, погодите немного, мы не забыли, как они поступили с нами во время катастрофы. Слишком легко они из этого выпутались. Я только дожидался окончания войны, чтобы за них приняться. Они получат хорошую встряску, будут знать, как губить людей! А там уж я с ними окончательно разделаюсь!
Геддон замолчал, и с минуту лицо его сохраняло мрачное, суровое выражение. Затем он снова раскурил потухшую трубку и придвинул к себе корзинку с ожидавшей ответа корреспонденцией.
– Значит, вы приступите к работе с понедельника, – сказал он Дэвиду и закончил аудиенцию угрюмой шуткой: – А теперь отправляйтесь, не заставляйте ждать свой «роллс-ройс», иначе ваш ливрейный лакей потребует расчета.
Дэвид поспел на ближайший поезд в Слискейл и по дороге принялся серьезно обдумывать свои планы. Первый шаг по намеченному пути уже сделан. Незаметное, очень скромное начало. Оно оправдывается единственно необходимостью – не необходимостью заработка, а необходимостью неуклонно идти к цели. Цель эта четко рисовалась впереди. Дэвид решил твердо, что больше не должно быть полумер. Выбор сделан.
Он застал Дженни в разгаре хозяйственной деятельности: раздавались то восторженные крики, когда она делала какое-нибудь неожиданное открытие, то восклицания неудовольствия.
– Посмотри, Дэвид, я совсем забыла об этих красивых фарфоровых подсвечниках!.. – И затем: – О господи, посмотри, как облезла эта сухарница, а продавец клялся, что она никелированная! – Или: – Правда, Дэвид, милый, я домовитая хозяюшка?
Дэвид снял куртку, засучил рукава и принялся переставлять мебель. Потом, став на колени, толченым кирпичом и парафином начистил заржавевшую решетку камина. Немножко поскреб пол, выполол густо заросший сорной травой клочок земли, который Дженни когда-то обещала превратить в сад. Так он помогал ей до трех часов, затем они пообедали тем, что имелось под рукой. Поев, Дэвид умылся, привел в порядок свой костюм и вышел из дому.
Радостно было очутиться снова в родном городе, оставив позади грязь, и страдания, и ужасы войны. Он не спеша брел по Лам-стрит, чувствуя, что снова окунается в жизнь Слискейла, и глядел на черные силуэты копров, высившихся над городом, над гаванью и морем. По дороге к Террасам его несколько раз останавливали знакомые, здоровались, поздравляли с благополучным возвращением. Их дружелюбие согревало душу, окрыляло жившую в ней надежду.
Он пошел прежде всего к матери и провел у нее целый час. Смерть Сэмми заметно отразилась на Марте, а известие о его женитьбе она приняла очень странно. Марта не хотела ничего слышать об этом браке, она целиком вычеркнула его из своего сознания. Всему городу было известно о женитьбе Сэма; мальчику Энни было уже одиннадцать месяцев, и при крещении его назвали Сэмюэлем. Но Марта этого брака не признавала. Она отгородилась от него стеной и тешила себя иллюзией, будто Сэмми никогда никому, кроме нее, не принадлежал.
Было уже пять часов, когда Дэвид ушел от матери и направился по Инкерманской террасе к дому Гарри Огля. Гарри Огль был старший из сыновей Огля, брат Боба, погибшего в шахте; сорокапятилетний человек, бледный, жилистый, с тихим и всегда почему-то хриплым голосом. В свое время он поддерживал Роберта Фенвика и преклонялся перед ним. Гарри был популярен и пользовался среди шахтеров репутацией большого умницы. Он состоял секретарем местной организации шахтеров, казначеем кассы врачебной помощи и членом слискейлского муниципального совета от рабочих.
Гарри Огль обрадовался Дэвиду, и, после того как они, сидя в тесной кухоньке, обменялись новостями, Дэвид с сосредоточенным видом наклонился вперед:
– Гарри! Я пришел просить вас об услуге. Я хотел бы, чтобы вы посодействовали выдвижению меня в кандидаты на выборах в муниципалитет в будущем месяце.
Гарри редко задавал вопросы и никогда ничему не удивлялся. На этот раз он довольно долго молчал.
– Выдвинуть в кандидаты легко. В нашем участке твоим соперником будет Мэрчисон. Его вот уже десять лет подряд выбирают в муниципалитет.
– Я знаю! И он бывает на одном заседании из шести.
Ответ Дэвида, видимо, рассмешил Гарри.
– Может быть, оттого-то он так долго и держится.
– Я хочу попробовать, Гарри, – сказал Дэвид с прорвавшейся вдруг тенью былой горячности. – Попытка не пытка.
Новая пауза.
– Ну что ж, – отозвался наконец Гарри. – Раз тебе так этого хочется… Сделаю, что могу.
В этот вечер Дэвид возвращался домой с сознанием, что сделан и второй шаг. Он ничего не говорил Дженни до тех пор, пока, десять дней спустя, не была утверждена его кандидатура. Тогда только он рассказал ей.
Муниципальный совет! Дэвид – кандидат в муниципальный совет! Дженни пришла в бурный восторг. И почему он ей не сказал раньше? Она думала, что Дэвид просто ее дурачит, когда он заговорил об этом в первый раз, на Скоттсвуд-роуд. «Но это ведь замечательно! Попросту замечательно, Дэвид, миленький!»
Дженни с восторгом окунулась в предвыборную кампанию. Она усердно вербовала избирателей, сшила себе прехорошенькую кокарду цветов партии Дэвида, подавала разные советы: у Клэри, мол, есть приятель-шофер, он мог бы одолжить им автомобиль, и она сама будет с Дэвидом объезжать избирательный участок. Или: почему бы не убедить директора нового кино «пропустить на экране что-нибудь насчет Дэвида»? На каждом окне их дома она наклеила плакат с надписью ярко-красными буквами: «Голосуйте за Фенвика».
Эти плакаты приводили Дженни в экстаз. Она по нескольку раз в день выходила полюбоваться на них.
– Ну вот, Дэвид, наконец-то ты будешь знаменит! – твердила она весело и не понимала, почему такие замечания заставляли Дэвида огорченно сжимать губы и отворачиваться.
Она, разумеется, была убеждена, что Дэвид «пройдет», и уже заранее представляла себе, как будет приглашать на чай жен его товарищей, членов муниципалитета, как будет делать визиты миссис Ремедж в новом большом доме Ремеджей на вершине Слус-Дин. Она смутно надеялась, что все это как-то будет способствовать их продвижению в обществе. «Конечно, денег муниципальный совет не даст, но он может открыть дорогу к какой-нибудь карьере», – оживленно рассуждала Дженни. Она органически неспособна была понять побуждения, которые руководили Дэвидом.
Наступил день выборов. Дэвид в глубине души сомневался в успехе. Имя, которое он носил, пользовалось уважением в Слискейле: отец его погиб в шахте, брат убит на войне и сам он три года пробыл на фронте. То, что он перед самыми выборами возвратился с войны, окружало его выгодным романтическим ореолом (которому он не придавал никакого значения). Но у него не было необходимой ловкости и опыта, а Мэрчисон имел обыкновение во время выборов открывать широкий кредит в своей лавке и как бы невзначай совать в корзинки покупателей то кусок душистого мыла, то коробку сардин, – и это делало его опасным соперником.
В субботу днем, когда Дэвид направился на Террасы, он встретил Энни, шедшую из новой школы на Бетель-стрит, где происходило голосование. Энни остановилась.