– А я только что голосовала за вас, – сказала она просто. – Я постаралась пораньше управиться дома, чтобы попасть вовремя.
Дэвид весь вспыхнул, когда Энни сказала это, при мысли, что она нарочно ходила в город голосовать за него.
– Спасибо, Энни.
Они молча стояли друг против друга. Энни никогда не отличалась словоохотливостью. Она не стала делиться с ним своими мыслями, не выражала восторженной уверенности в его успехе, но Дэвид угадывал ее доброжелательность. Он почувствовал вдруг, что ему нужно очень много сказать Энни. Ему хотелось выразить ей сочувствие по поводу смерти Сэмми, спросить о мальчике. У него появилось непреодолимое желание поговорить с ней о маленьком Роберте. Но мешала шумная людная улица. И вместо всего этого он сказал только:
– Я ни за что не пройду.
– Кто знает? – промолвила Энни со слабой улыбкой. – Можете пройти, а можете и не пройти, Дэви. Но попытаться следует. – И, приветливо кивнув головой, пошла домой нянчить ребенка. Дэвиду понравилось то, что она так ободряюще говорила о его шансах на успех.
Когда был объявлен результат голосования, оказалось, что он получил только на сорок семь голосов больше Мэрчисона. Но в совет он прошел.
Дженни, немного озадаченная шаткостью этой победы, была тем не менее в восторге от избрания Дэвида:
– Видишь, я же тебе говорила!
Она ожидала первого заседания нового муниципалитета с таким суетливым нетерпением, точно это она была новым его членом.
Дэвид едва ли разделял веселое настроение Дженни. Дэвид, получив доступ к архивам, протоколам, документам, знакомился с мелочными треволнениями местной политики, видел обычную борьбу социальных, религиозных и личных интересов, извечный принцип «рука руку моет». Главной силой был, конечно, Ремедж. Последние четыре года Ремедж полновластно распоряжался всем. Дэвид сразу увидел в Ремедже человека, с которым ему придется воевать.
Вечером 2 ноября собрался новый муниципальный совет. Председательствовал Ремедж. Кроме него, здесь были Гарри Огль, Дэвид, преподобный Инох Лоу из церкви на Бетель-стрит, Стротер, директор школы, торговец мануфактурой Бэйтс, Конноли из «Газового общества» и Раттер, секретарь городского управления. Сперва произошел грубовато-фамильярный обмен приветствиями в передней между Ремеджем, Бэйтсом и Конноли, – они громко смеялись, хлопали друг друга по спине, весело разговаривали о каких-то пустяках, а преподобный Лоу делал вид, что не слышит неприличных шуток, был почтителен к Конноли и подобострастно ухаживал за Ремеджем. На Дэвида и Гарри Огля никто не обращал внимания. Только когда они направились в зал заседаний, Ремедж бросил холодный взгляд на Дэвида.
– Жаль, что нашего старого приятеля Мэрчисона больше нет с нами, – заметил он, по своему обыкновению громогласно и нагло. – Как-то неприятно видеть на его месте чужого.
– Не обращай внимания, парень, – шепнул Дэвиду Гарри. – Ты скоро привыкнешь к его хамской манере разговаривать.
Все заняли места, и Раттер начал читать протокол последнего заседания старого муниципального совета. Читал быстро, сухим, равнодушным, монотонным голосом, затем, почти без перехода, тем же голосом объявил:
– Первый вопрос – утверждение договоров на поставку мяса и сукна. Я полагаю, джентльмены, что вам угодно будет считать их утвержденными.
– Совершенно верно. – Ремедж зевнул и развалился в кресле, во главе стола, подняв к потолку широкое красное лицо и сложив руки на огромном брюхе.
– Да, они приняты, – поддержал его Бэйтс, вертя большими пальцами и упорно глядя на стол.
– Значит, утверждено, джентльмены, – объявил Раттер и потянулся за книгой протоколов.
Но тут спокойно вмешался Дэвид:
– Позвольте, одну минуту!
Воцарилось молчание. Весьма натянутое молчание.
– Я этих договоров не читал, – продолжал Дэвид совершенно хладнокровно и рассудительно.
– Вам и незачем их читать, – фыркнул Ремедж. – Они приняты большинством голосов.
– О! – воскликнул Дэвид удивленным тоном. – А я и не заметил, как мы голосовали.
Секретарь Раттер с важным и недовольным видом уставился на кончик своего пера, как если бы оно сделало недопустимую кляксу. Он чувствовал на себе взгляд Дэвида и в конце концов вынужден был ответить на этот испытующий взгляд.
– Можно мне взглянуть на договоры? – спросил Дэвид. Ему было известно все относительно этих договоров, и он хотел только оттянуть запись решения в книгу протоколов.
Эти договоры были предметом давнишних толков в Слискейле. Договор на поставку сукна особенного значения не имел: дело шло о снабжении форменной одеждой санитарного инспектора, контрольного врача и разных других служащих городского управления, и, хотя Бэйтс (торговец мануфактурой) наживал на этой поставке скандальный барыш, общая сумма договора была не слишком велика. Другое дело – договор на поставку мяса. Этот договор, по которому Ремеджу поручалось все снабжение мясом местной больницы, был вопиющим беззаконием. Цену Ремедж получал как за самое лучшее мясо, а доставлял головы, ноги, кости да обрезки.
Дэвид взял договор на мясо из беспокойных пальцев Раттера. Прочел его. Сумма была большая – триста фунтов. Он умышленно медленно просматривал синевато-серую бумажку, задерживая ход заседания, чувствуя на себе взгляды всех.
– Что же, на эту поставку были устроены торги? – спросил он наконец.
Ремедж, не выдержав, нагнулся к столу, и его красная физиономия исказилась от гнева:
– Я получаю этот подряд вот уже больше пятнадцати лет. А вы против этого, что ли?
Дэвид посмотрел на Ремеджа. Вот он – первый бой, первое испытание. Он был спокоен, вполне владел собой. Сказал хладнокровно:
– Я полагаю, что найдется много людей, которые против этого.
– Врете вы, черт вас возьми! – разразился Ремедж.
– Мистер Ремедж, мистер Ремедж! – проблеял сочувственно преподобный Лоу. Он всегда и в муниципальном совете и вне его лебезил перед Ремеджем, его любимейшим прихожанином, человеком, который был главным инициатором постройки церкви на Бетель-стрит, золотым тельцом среди его редкошерстного стада.
И Лоу принялся сердито отчитывать Дэвида:
– Вы здесь новый человек, мистер… э… Фенвик. Уж не чересчур ли рьяно вы принялись за дело? Не забывайте, что относительно этих поставок мы всегда давали объявление в газете.
Дэвид ответил:
– Да, объявление размером в четверть дюйма, втиснутое, где придется, в местной газете. Объявление, которого никто никогда не видит.
– А для чего его видеть? – загремел Ремедж с конца стола. – И какого дьявола вы суете свой нос в это дело? Я уже пятнадцать лет получаю эту поставку, и никто никогда слова не сказал против.
– Никто, за исключением людей, которых кормят вашим тухлым мясом, – возразил Дэвид ровным голосом.
Наступило гробовое молчание. Гарри Огль метнул на Дэвида растерянный взгляд. Раттер побледнел от испуга. Ремедж, распираемый яростью, грохнул по столу своим большим кулаком.
– Это клевета! – заорал он. – За такие слова можно под суд попасть! Бэйтс, Раттер, вы все свидетели, что он меня оклеветал.
Раттер протестующе поднял свое кроткое лицо. Преподобный Лоу готовился заблеять. Но Ремедж снова завопил:
– Он должен взять свои слова обратно. Должен, черт возьми!
Раттер сказал:
– Мистер Фенвик, я вынужден просить вас взять свои слова обратно.
С неожиданным для всех задором Дэвид, не сводя глаз с Ремеджа, нащупал в кармане и вытащил пачку бумаг:
– Мне незачем брать обратно свои слова, так как я могу доказать их. Я постарался собрать доказательства. Вот здесь заявления за подписями пятнадцати больных сельской больницы, трех сиделок и самой сестры-хозяйки. Всё это люди, которые ели доставляемое вами мясо, мистер Ремедж, и, по выражению сестры-хозяйки, оно не годится даже для собак. Разрешите прочитать вам эти заявления, джентльмены. Мистер Ремедж может рассматривать их как свидетельские показания.
Среди полной тишины Дэвид прочитал вслух «свидетельские показания» о мясе, которым снабжал больницу Ремедж. «Жесткое, полное хрящей, а иногда и протухшее» – таковы были отзывы об этом мясе. Джен Лори, одна из сиделок больницы, удостоверяла, что после того, как она съела кусок вонючей баранины, у нее сделались жестокие колики. У сестры Габбингс завелся кишечный паразит, который мог попасть в желудок только из зараженного мяса.
Даже самый воздух, казалось, окаменел, когда Дэвид кончил. Невозмутимо складывая бумаги, он видел рядом с собой лицо Гарри Огля, выражавшее угрюмое восхищение, а напротив – лицо Ремеджа, близкого к апоплексическому удару от ненависти и бешенства.
– Это ложь, – произнес наконец Ремедж, запинаясь. – Я доставляю самое лучшее, первосортное мясо.
Тут в первый раз заговорил Огль.
– Ну, тогда избави нас бог от первосортного мяса, – проворчал он.
Преподобный Лоу примирительно простер свою жемчужно-белую руку:
– Может быть, и попадались когда-нибудь случайно плохие куски – от этого не убережешься.
Гарри Огль буркнул:
– Пятнадцать лет это продолжалось – хороша случайность!
Конноли нетерпеливо засунул руки в карманы.
– Сколько шуму из-за ерунды! Ставьте на голосование! – Он знал, как окончательно уладить дело, и повторил громко: – Давайте проголосуем!
– Они тебя одолеют, Дэвид, – горячим полушепотом сказал Гарри Огль.
Бэйтс, Конноли, Ремедж и Лоу всегда были заодно, помогая друг другу обделывать свои делишки.
Дэвид обратился к преподобному Лоу:
– Я взываю к вам, как проповедующему Евангелие. Неужели вы допустите, чтобы больные люди продолжали есть тухлое мясо?
Преподобный Лоу слегка покраснел, и на лице его появилось упрямое выражение:
– Мне еще надо убедиться в этом.
Дэвид отвернулся от него и, снова остановив взгляд на Ремедже, медленно произнес:
– Я выскажусь яснее. Если в сегодняшнем заседании не будет решено поместить новое и достаточно заметное объявление о приеме заявлений на поставку мяса, то я передам эти отзывы окружному санитарному инспектору и потребую тщательного расследования всего дела.