Звезды смотрят вниз — страница 97 из 136

Он пожал руку Дэвиду и Дженни и пошел к дверям, смеясь и болтая, благодушный, энергичный, веселый, смакующий жизнь, полный собой. Дверь за ним захлопнулась, зажужжал автомобиль – и Джо умчался.

Дэвид поглядел на Дженни с легкой иронической усмешкой.

– Вот тебе и Джо! – сказал он.

Дженни ответила злым взглядом.

– Я знаю, что это Джо! – сердито отрезала она. – Что ты хочешь сказать, не понимаю!

– Да ничего, Дженни. Но теперь, когда он ушел, я вдруг вспомнил, что он все еще мне должен три фунта!

Настоящий демон ярости проснулся в груди Дженни. Ужаленная завистью и сознанием, что Джо окончательно и навсегда от нее отделался, она скривила губы.

– Подумаешь, три фунта! – фыркнула она презрительно. – Такие деньги Джо может швырнуть лакею. У него целое состояние, он мог бы купить и продать тысячу таких, как ты. Джо – настоящий мужчина. Он умеет дела делать, из всего извлекать деньги. Почему ты не берешь с него примера? Посмотри на его автомобиль, посмотри, как он одет, какие курит папиросы, сколько у него золотых вещей. Посмотри на него, говорю тебе, и устыдись! – Ее голос перешел в крик. – Джо такой человек, который устроил бы жене хорошую жизнь, водил бы ее в рестораны, и на танцы, и в разные другие места, окружил бы ее изысканным обществом и все такое. Посмотри на него – и на себя! Ты не достоин развязать тесемки у его башмаков, слышишь? Ты и не мужчина вовсе. Ты тряпка, неудачник – вот ты кто, вот что Джо сейчас о тебе думает. Он едет себе, развалясь, в своем красивом большом автомобиле и смеется над тобой. Хохочет до упаду. «Неудачник», – говорит он про тебя. Неудачник, неудачник, неудачник!!

Ее голос стал визгливым и оборвался, на губах выступила пена, в глазах светилась ненависть.

Дэвид стоял, сжав руки и глядя ей прямо в лицо. Он с большим трудом сдерживался, понимая, что единственное средство прекратить истерику – это оставить Дженни одну. Он отвернулся, ушел на кухню.

Дженни осталась в гостиной. Она дышала тяжело и прерывисто, но подавила в себе желание пойти за Дэвидом на кухню и высказать все начистоту. Она приберегала для следующего раза те шпильки и язвительные слова, что были у нее на языке. Есть другое средство, получше!

Дженни всхлипнула без слез. Запах дорогих папирос все еще стоял в воздухе и доводил ее до бешенства. Она выбежала из комнаты, надела шляпку и ушла.

Было уже поздно, когда она вернулась домой, около одиннадцати. Но Дэвид еще не спал. Он сидел на кухне за сосновым столом, погруженный в чтение первого оттиска нового, только что утвержденного постановления Комиссии по угольной промышленности. Когда Дженни вошла в кухню, он поднял глаза. Она остановилась в дверях. Шляпка ее съехала немного набок, глаза были мутны, щеки прорезаны тонкими красными жилками. Дженни была безобразно пьяна.

– Привет! – фыркнула она. – Что, все трудишься, деньги зарабатываешь?

Она говорила невнятно, путая слова, и выражение ее лица не оставляло сомнений. Дэвид в ужасе вскочил. Он в первый раз видел ее вдрызг пьяной.

– Оставь меня! – Она оттолкнула его и чуть не упала. – Я не нуждаюсь в твоих заигрываниях! Убери подальше руки! Ты ничего подобного не заслуживаешь…

Дэвид почувствовал к ней отвращение.

– Дженни! – взмолился он.

– Тшенни! – передразнила она его, состроив пьяную гримасу. Она качнулась к нему, подбоченилась с пьяной удалью. – Хорош муж, нечего сказать! Заставляет меня тратить даром лучшие годы. Я здорово веселилась во время войны, пока тебя не было. И хочу так же веселиться теперь.

– Дженни, прошу тебя, – молил он, оцепенев от муки. – Ты бы лучше легла.

– Не лягу. – Она захихикала. – Не лягу, я для тебя…

Наблюдая ее, Дэвид вдруг подумал о ребенке, которого она родила ему, и видеть ее в таком унизительном состоянии стало невыносимо больно.

– Дженни, ради бога, возьми себя в руки! Уж если я ничего больше для тебя не значу, то подумай о нашем ребенке, вспомни о Роберте. Я до сих пор не говорил об этом. Я не хочу тебя расстраивать. Но неужели и память о нем ничего для тебя не значит?

Дженни разразилась пьяным смехом. Она хохотала, хохотала, пока у нее не потекла изо рта слюна.

– Я, кстати, собираюсь сказать тебе насчет этого кое-что, – сказала она глумливо. – Давно собиралась… «Наш ребенок»! Вы льстите себе, милорд! Откуда ты знаешь, что он был твой?

Не понимая, он посмотрел на нее с выражением отвращения. Это ее взбесило.

– Дурак! – взвизгнула она вдруг. – Это был ребенок Джо!

Тогда он понял. Побледнел как смерть, яростно схватил ее за плечи и прижал к двери:

– Это правда?

Отрезвленная физической болью, она уставилась на него мутным взглядом и поняла, что зашла слишком далеко: она вовсе не собиралась выдать тайну Дэвиду. Испугавшись, она заплакала, сразу ослабела, обмякла. Привалившись к Дэвиду, она доплакалась до истерики.

– О боже, о боже! Прости меня, Дэвид. Я скверная, гадкая. Я знать больше не хочу мужчин! Никогда, никогда, никогда. Я хочу быть хорошей. Я нездорова, в этом вся беда, я не совсем здорова… приходится выпивать иногда стаканчик, чтобы поддержать силы…

Она все причитала и причитала.

С тем же застывшим, суровым лицом Дэвид дотащил ее до дивана, поддерживая ладонью ее валившуюся назад голову. Дженни в истерическом припадке заколотила пятками. Она продолжала:

– Дай мне возможность исправиться, Дэвид! О, бога ради, дай! Я не дурная женщина, право же нет. Он меня обошел, но теперь все кончено, кончено давным-давно. Ты это мог сам видеть сегодня, он смотрел на меня, как на мусор под ногами. А ты, Дэвид, самый лучший человек на свете, другого такого нет! Мне тошно, Дэвид, мне ужасно плохо. Я целую вечность уже не отдыхала, я вправду нездорова… Ах, если бы ты еще раз испытал меня, Дэвид, Дэвид, Дэвид…

Он угрюмо смотрел в сторону, не мешая ей изливаться и этим отделываться от угрызений совести. Тяжкая боль давила ему сердце. Дженни нанесла ему ужасный удар. Любовно хранил он в душе воспоминание о маленьком Роберте. А она и это осквернила!

В конце концов Дженни перестала хныкать, нервное дрыганье ногами прекратилось. Наступила тишина. Дэвид тяжело перевел дух, затем сказал тихим голосом:

– Не будем больше об этом говорить, Дженни. То, что ты сказала, совершенно верно: ты нездорова. Я думаю, тебе было бы полезно уехать на время. Не хочешь ли погостить на ферме у Дэна Тисдэйла в Суссексе? Я легко мог бы это устроить. Я встречаюсь с Дэном.

– На ферму? – ахнула Дженни, потом подняла страдальческие, восторженные глаза. – В Суссекс?!

– Да.

– О Дэвид! – Дженни снова начала плакать. Неожиданно открывшаяся перспектива была так заманчива, и Дэвид так необыкновенно добр, и все так чудесно. – Ты так добр ко мне, Дэвид, обними меня разок и скажи, что все еще любишь меня.

– Ты обещаешь никогда больше не брать в рот вина?

– Да, Дэвид, да, обещаю.

В бурном приливе нежности и преданности она клялась, что выполнит обещание.

– Ну ладно, я это устрою, Дженни.

– О Дэвид! – Дженни всхлипывала, и задыхалась, и прижималась к нему. – Ты лучший человек на свете.

IV

Через месяц, в начале июня, Дэвид однажды утром проводил Дженни на Центральный вокзал в Тайнкасле. Договориться с Грэйс Тисдэйл относительно приезда Дженни в Винраш оказалось очень легко, – Грэйс пришла в восторг. Сумма, которую Дэвид мог платить еженедельно, была довольна мала, но из откровенного, бесхитростного письма Грэйс было видно, что и эта сумма будет принята с удовольствием.

Дженни была оживлена, предвкушение отдыха в деревне кружило ей голову, румянило щеки, придавало блеск глазам. Она была полна горячей нежности и раскаяния. Она уже воображала, как кормит цыплят, гладит прелестных маленьких ягнят, а через три недели возвращается к Дэвиду чистой, облагороженной и красивее прежнего. О, как это замечательно!

Они стояли с Дэвидом у открытой двери купе, а на ее месте в углу была приготовлена пачка газет и журнал. Она подумала, что очень мило было со стороны Дэвида купить ей журнал. Она не то чтобы одобрила его выбор, но приличной даме подобает иметь с собой в дороге какой-нибудь журнал. А для Дженни самой большой радостью было делать то, что «подобает». Она болтала, обращаясь к Дэвиду, бросая на него время от времени умильные взгляды, выражая ими свое раскаяние и искреннее желание исправиться. Дэвид упорно молчал. Дженни часто задавала себе вопрос: что он думает о том… ну, о том, о чем она так глупо проговорилась? Иногда ей смутно казал ось, что он все забыл или не поверил ей, потому что он ни разу не упоминал об этом. Во всяком случае, она была убеждена, что он ее простил, и это льстило ее тщеславию! Она не понимала, каким страшным ударом было для Дэвида это открытие. Он думал, что она всегда была ему верна. Он с глубокой нежностью берег воспоминание о маленьком Роберте. И одной фразой Дженни все разрушила. Дэвид страдал ужасно, но так как он не обвинял ее, не допрашивал, не выпытывал от нее каждую грязную подробность и не колотил до смерти, то Дженни полагала, что он не страдает. Она, в сущности, не знала Дэвида и не способна была оценить силу характера и благородство, которые заставляли его молчать. В глубине души она недоумевала, но была довольна и, пожалуй, немного презирала Дэвида.

Она посмотрела на большие часы в конце платформы:

– Ну, сейчас отойдет!

Дженни вошла в купе, и Дэвид захлопнул дверь. Раздался свисток. На прощание она крепко обняла Дэвида:

– Ты будешь скучать по мне? Да, Дэвид?

Затем со вздохом удовлетворения она принялась устраиваться в купе. Путешествие было длительное, но Дженни коротала время за журналом и сэндвичами и с интересом рассматривала пассажиров. Дженни чрезвычайно гордилась своим умением «разбираться в людях». Одним зорким взглядом она определяла, как они одеты, сколько стоит шляпка, настоящие или поддельные бриллианты на какой-нибудь даме, принадлежит ли она к «настоящему обществу».