Взяв в пароходстве странное письмо, Нина Ивановна поспешила домой. Проснувшийся муж потерял ее и вопросительно взглянул.
— В пароходство, Миш, ездила, — протягивая ему письмо, объяснила супруга. — Тебе письмо из Германии привезли ваши ребята.
— От кого?
— От какой-то Марты Штоф из Гамбурга.
— Прочти, пожалуйста.
Муж, казалось, не удивился ответу. Нина Ивановна дрожащими руками вскрыла конверт. Она неплохо знала немецкий язык и громко, чтобы было слышно, начала читать:
«Господин Громов, прошу вас не удивляться моему письму. Пишет вам Марта Штоф из Гамбурга. Я жена Фридриха, спасенного вами в далекие годы войны. Месяц назад я овдовела. Исполняя последнюю волю Фридриха, благодарю вас от его имени за предоставленную возможность прожить счастливую жизнь. Он построил много красивых и удобных домов. Все послевоенные десятилетия искренне раскаивался за свое военное прошлое…»
— Обожди, Нина, — попросил Михаил, — дай прийти в себя.
Нина Ивановна взглянула на побледневшего мужа. Встав, она поспешила за лекарством, однако ее остановил взмах руки:
— Читай, читай. Ничего не надо. Отпустило.
Нина Ивановна никак не могла взять в толк, кто такая Марта, кто этот Фридрих, что побудило немку благодарить «за счастливую жизнь»?
— Читай дальше, — нетерпеливо повторил Громов.
Нина Ивановна послушно продолжила:
«Дорогой господин Громов! Настоящим счастьем для Фридриха была встреча с вами. На одной войне вы спасли его тело, на другой — душу. Долгие годы Фридрих надеялся обнять вас лично, но этому уже не суждено сбыться. До смерти он вспоминал вас и говорил, что вы очень мужественный человек. От всей нашей семьи, господин Громов, мы говорим вам спасибо! Благослови вас Господь!»
Нина Ивановна замолчала. Отдала письмо мужу. Миша положил листок бумаги на грудь.
— При случае я тебе все расскажу, — тихо проговорил он и прикрыл глаза.
— Может, примешь лекарство, Миш? — дотронулась до руки мужа Нина Ивановна.
— Ничего, Нина, все хорошо. Не переживай. Я подремлю.
Он остался один на один с письмом и с мыслями о прошлом.
Закрыв глаза, думал о Фридрихе. В сознании рождались ответные слова, так и не высказанные за долгую жизнь: «Друг мой Фридрих! Я сам обязан тебе не единожды своим спасением и тем счастьем, что отпустила мне судьба. До последнего часа думал увидеться, пожать твою руку. Думал расспросить о семье, ожидавшей тебя с фронта живым и здоровым. Мне почудилось тогда, в шестнадцатом году, что спасать приходится не только тебя, но и твоих родителей. Боролся я у того оврага и за свою молодую, но уже озлобленную войной душу, мне…»
Михаил открыл глаза. За окном вечерело. У дверей в полутьме кто-то стоял. Вот незнакомец сделал шаг в комнату и направился к кровати. Лицо молодого парня было знакомо: все те же серо-зеленые глаза и родинка на левом веке.
— Фридрих! — вскричал Громов.
Гость улыбнулся и протянул ему навстречу обе руки. Михаил приподнялся в постели и, держа в одной руке письмо, протянул другую навстречу Рукопожатие горячей волной счастья отозвалось в сердце.
Фридрих в красивом темно-коричневом костюме замер у постели.
— Михаил, приляг, — попросил он, — я посижу рядом.
Фридрих сел на стоящий рядом с кроватью стул и взглянул в глаза русского друга:
— Ты выглядишь молодцом. Как ты живешь, Михаил, чем занимаешься?
— Письмо вот тебе сочиняю. От Марты получил известие о твоей кончине, видимо, поторопилась она с письмом, а может, запоздала. Давно нам пришла пора с тобой свидеться. Все хотел тебе сказать: в жизни сделано немало, в конце пути не стыдно смотреть в глаза людям. Ах, как хотелось мне обнять тебя, Фридрих! И вот мечта моя исполнилась. Мне слышался стук твоего сердца, и мое сердце билось в ответ. Хорошо, что семьи наши не оделись в скорбные одежды, оплакивая нас, молодых, в начале наших жизненных дорог. Скольких мы сделали счастливыми! Моя Нина и твоя Марта гордятся нами…
Стены комнаты, в которой стояла кровать, начали плавно раздвигаться. Два человека вышли из дома и двинулись в путь по широкому полю, уходящему куда-то за зеленый холм. Вокруг них раскинулось море безбрежного света, и идущим стало видно, как на этот холм поднимаются тысячи молодых солдат.
Мысли о Нине, оставшейся далеко, перебил гром, раскатившийся с неба.
— Фридрих, ты любишь майский гром? — улыбаясь, спросил спутника помолодевший Михаил.
— Конечно! В майскую грозу я всегда спешу на возвышенность близ фермы, — ответил Фридрих. — Оттуда особенно хорошо видно, как бушует над землей весна и жизнь.
Небо озарилось ярким всполохом, снова загрохотало.
В это самое мгновение лицо Громова осветила улыбка, грудь его встрепенулась и стихла с последним угасающим вздохом.
Пермь — Очёр 2009 г.
МОЛИТВАПовесть
Предисловие
Мысли написать небольшое повествование о связи земного и небесного появились в моей голове вскоре после того, как услышал в небольшой уральской деревне рассказ о двух воистину святых людях, живших много лет назад.
Говорят, что время стирает все, кроме гениальных творений человечества, но разве всесильно оно при почитании главного подвига — человеколюбия? О чем услышал? В браке у крестьянина и крестьянки родилось одиннадцать детей. За широко распространенной в начале двадцатого века детской смертностью из одиннадцати их чад выжил и встал на ноги только один мальчишка. Вырос на радость отцу и матери.
Надо полагать, родители уже и о женитьбе сына задумывались, и о внуках, да началась империалистическая война. Сына отправили воевать с «германцем», а через некоторое время семье пришла скорбная весть о гибели солдата. «Зачем дальше жить?» — спрашивали перед иконой с ликом Творца отчаявшиеся от горя родители. Они молились денно и нощно, но горе не покидало их. Однажды в полночной мгле затрепетало пламя свечи. «Ваша забота еще понадобится детям», — было сказано молящимся. Муж переглядывался с немолодой женой: откуда им, детям, было взяться? Не минуло и пяти лет, как исполнилось предсказание, прозвучавшее с небес.
В годы великого голода, последовавшего сразу после Гражданской войны, жители той деревни вымирали целыми родами. Случилось так, что в одной из многодетных семей не стало родителей, а дети мал мала меньше выжили и оказались одни в пустом доме при конюшнях и загонах, где не осталось никакой скотины. Из всей оравы только старший мог к тому времени заработать себе на кусок хлеба. Остальные были обречены на голодную погибель.
Мать с отцом павшего солдата, оставшись на старости в одиночестве, взялись поднимать пятерых младших сирот и выходили их, уберегли от смерти. Звали приемных родителей Петром и Пелагеей. Ту историю поведал землякам младший брат Петра Лаврентий, сам хлебнувший немало горя, спасавший чужих людей в более поздние времена и сам чудом выживший. Как считал, молили сердцем за него перед Богородицей. А молитва сердцем — это молитва с любовью. И за старшего сына его — фронтовика — усердно молились с любовью. Так не порвались нити рода Бородиных на кровавых полях войны. «Да бывает ли так?» — спросит кто-то. Бывает…
Глава 1Разорванное одиночество
Во дворе залаяла собака. В ворота постучали.
— Кого леший на ночь глядя принес? — заворчал Лаврентий. Он только что расправил кровать, затушил свечку и собрался почивать. Выглянул в окно: в темноте улицы маячил силуэт.
— Кто, куда? — приоткрыв створку, строго бросил Лаврентий в загустевшие потемки.
— Открывай, Лаврентий Петрович. Из сельсовета я, Митька, посыльным до тебя.
— Дык ты бы еще в полночь заявился, — продолжил ворчать хозяин, надевая штаны.
Вышел в ограду, вытащил засов из ворот и распахнул дверь. И правда, знакомый паренек стоял у входа, держал в руках бумажку.
— Возьмите записочку от председателя, — протараторил посыльный. Сунул в руку Лаврентию бумажку, и как не бывало Митьки.
Лаврентий вернулся в дом. Запалил свечу, принялся искать очки.
— Куды запропастились, окаянные?
Едва нашел рядом с образами на полке.
— Дык что там опять? — он поднес бумажку к самым глазам: «Ув. Лаврентий Петрович, примай утром на подселение с Ленинграда беженку с дочкой. Ночуют пока в сельсовете, чтобы тебя на эту ночь не притеснять. Поживут в твоем доме. Не к тебе одному люди завтрема подселятся. Т. И. Бурков».
— Вот, раскудри, дает Тимофей! — вырвалось от души. — Весь дом из одной избы состоит, и куда мне тех беженцев расположить? Баба с дочкой — с ума сойти!
Всю ночь Лаврентий переворачивался с боку на бок. Не спалось, дневные и вечерние заботы мешали голове успокоиться: «Легко сказать — „примай на подселение“. Где беженки спать станут, чем их кормить? Сам на картошке живу. Скотина давно сдана государству, коли все для фронта, все для победы. И нестарый еще — всего-то пятьдесят пять, а силы убывают с каждым днем. Голодно в деревне. Осень только началась, а в сусеках подворий пусто — ветер гуляет. Да, пожалуй, и ноги тут протянешь. В лес сушняка напилить давеча побоялся выйти, не хватит силенок до дома напиленное дотащить».
Звенящее безмолвие, словно невидимая паутина, повисло по стенам, раскинулось по округе вокруг дома, протянулось от самой земли до мерцавших в черной глубине неба звезд. Временами ухо чуяло шуршание сухого тополиного листа, сыпавшегося в порывах ветра на крышу. Изредка постанывала во дворе спящая собака. Другой вопрос подкрался: с чего налоги по фуражу сдавать? В огороде по августу вытянулись редкие стебли овса, и руки из-под серпа набрали с пяток жидких охапок. «Господи Иисусе, истинный Христос! Спаси и помилуй», — со вздохом вырывались слова, знакомые с детства. Нет, не с руки было принимать на подселение чужих. Как пить дать не приживутся они в доме и побегут через неделю-другую к Тимофею проситься на другой постой. Лаврентий поскреб в темноте бороду: «Аккурат через неделю и запросятся, не позднее».