— Иди, Иван, с Богом, — шепнула вслед мужу хозяйка и перекрестила его в спину.
Каждый день на протяжении двадцати пяти лет она неизменно повторяла одни и те же слова и свято верила, что ее молитва уберегла супруга на войне, пощадит и сейчас в пору заведования непростым хозяйством. Ничего не поделать, Иван в Бога не верил и готов был молиться на единственную для себя «икону» — портрет Никиты Хрущева, что висел в доме и на складе у Ивана.
До базы Иван Лаврентьевич ходил пешком и последние восемь лет ни разу не изменил своей привычке. Тем самым фронтовик поддерживал форму. Статный сорокавосьмилетний Бородин с большими черными усами бросался в глаза многим в Нытвино. Знал, что женщины судачили за спиной о «счастливой доле Софьи». Оно понятно, у многих мужья так и не вернулись с войны. Судачили и судачили. Ему не до этого.
Торговая база — дело хлопотное, ответственное. Но на судьбу из-за этого не жаловался. А что жаловаться? Выжил на фронте, едва ли не десяток лет после войны ездил по краю снабженцем, получил со временем ответственную должность и продолжил вместе со всем советским народом каждодневно возводить храм социализма. Над рабочим столом Ивана Лаврентьевича висел портрет Хрущева, и время от времени завбазой останавливал себя в суете дня, чтобы взглянуть в глаза Никиты Сергеевича с вопросом: «Ладно ли мой труд вливается в труд моей страны?» Глаза первого секретаря ЦК КПСС молчали. Ну и что с того? Иван Лаврентьевич и сам знал: никто не может обвинить бывшего фронтовика в разгильдяйстве! Нет, за каждую пару валенок, за каждый килограмм муки он болел сердцем. Навидался, настрадался, и вот наконец-то жизнь после войны наладилась с его, Бородина, участием. Число наименований товаров для населения с каждым годом возрастало, как возрастали и объемы продукции. Как было не радоваться и стабильности, и успехам советской торговли!
Огорчало одно: работник базы Емельян Кушаков, и дня не проходило, чтобы не выпил. И не пьяница вроде, а все равно заметно по глазам: может с утра «принять», а с утра не «принял», так в обед или вечером наверстает. Но Иван Лаврентьевич жалел Емельяна. Как-никак по торговому делу тот здорово кумекал, жена к тому же у него дома хворая лежала. Что-то, однако, щемило в сердце при виде Емельяна, как вроде пакости какой от его вечно блестящих глаз ждать приходилось. Не появлялись же подобные мысли при общении с главным бухгалтером базы Антонидой, и сердце ни в одном месте не трепетало.
Главбух базы — Антонида Самойловна Деева, сорокапятилетняя женщина, во вдовстве поднявшая двух дочерей, — дело свое знала, учеты вела — комар носа не подточит.
Придя на склад, Иван Лаврентьевич первым делом направился в каморку главного бухгалтера.
— Что у нас с мукой, Антонида Самойловна? Вчера звонили из трех магазинов, просили по центнеру отпустить.
— Мука-то есть, да если им надо, пусть поторопятся. Как раз хотела вам с утра доложить: инвентаризацию нам запланировали с двадцатого августа.
Иван Лаврентьевич почесал затылок, хмыкнул. Неожиданно. Планы вышестоящего начальства провести на базе полную инвентаризацию, что на простонародном языке означало ревизию, обязывали к большой подготовительной работе. А осталась до двадцатого всего неделя.
— Давай, Антонида Самойловна, готовься. У нас с тобой сроду недостачи не бывало, — спокойно отреагировал завбазой. — Попроси Емельяна, чтобы ни-ни в ревизию. Ни капли в рот!
— За него ручаться не могу, но скажу ему пару ласковых, коли просите, — кивнула женщина.
Иван Лаврентьевич расправил усы согнутым указательным пальцем правой руки, поворчал для порядка и принялся за работу. Неделя пролетит, не заметишь! Вечером он вернулся домой затемно, когда внук уже пригнал из стада корову, а хозяйка ее и напоила, и выдоила да и свинью успела накормить. Поужинав, отправился на боковую. Святко похрапывал на полатях.
— Чем расстроен? — спросила супруга.
— Мои заботы пусть останутся при мне, — ворочаясь и зевая, ответил Иван Лаврентьевич.
Жена зажгла свечу, и в темноте зашелестели слова молитвы «Отче наш».
Доревизионная неделя пролетела незаметно. В понедельник двадцатого числа на базу прибыли проверяющие из района. Молча расселись на приготовленные для них заранее рабочие места, и старший ревизор принялся отдавать указания:
— Для начала несите все накладные ведомости на продовольственные наименования. К вечеру готовьте накладные на оприходованные за год хозтовары. Завтра с утра пораньше приходите, канцтовары шерстить станем.
Ревизоры просидели на базе четыре длинных дня. Антонида Самойловна вымоталась, да и сам Иван Лаврентьевич подустал. Один Емельян ходил и поблескивал глазами. «Вот, погоди, получишь ты у меня после ревизии!» — в душе завбазой даже закипело. Не до Емельяна стало, когда принесли итоговую ревизионную ведомость. Недостача! На тысячу рублей!
— Товарищи дорогие, не может быть! Считайте еще раз, — едва не возопил Иван Лаврентьевич. Усы его встопорщились в крайнем недоумении.
— Насчитались, Лаврентьевич, глаза уже не смотрят. Не сходится у тебя на тысячу, — сердобольно проговорил старший из ревизоров, давно знакомый по проверкам и по встречам в райкоме партии.
Сердце упало в груди. Позорище, пятно на биографии фронтовика… Пугала и цифра — целая тысяча! Корова стоила две.
— Посмотри внимательно, может, где описка вкралась, — снова обратился Иван Лаврентьевич к старшему группы проверяющих.
— У нас описок не бывает, — подал из-за стола голос молоденький специалист.
Старший оглянулся на того, цыкнул:
— Тебя не спросили!
И тут же добавил:
— Так и быть, из уважения к тебе, Иван, поговорю с начальством. Глядишь, пару дней дополнительных разрешат посмотреть. Но и ты зря время не теряй, готовь деньги — недостачу возмещать придется, иначе…
Заведующий базой вздохнул и направился к Емельяну, сидевшему на соседнем складе.
— Ты мне, по всему видать, наугощался на тысячу! — прямо с порога заявил Иван Лаврентьевич.
Емельян подскочил. Лицо его побагровело. «Знает кошка, чье масло съела», — мелькнуло в голове завбазой.
— Пил? Да и не пил, выпивал. Сам знаешь, Иван Лаврентьевич, тяжело мне. Но деньги наличные продавцам сразу вносил, когда товар для магазинов отпускал. Ни копейки не своровал! — ответил Емельян дрожащим голосом. — Ни копейки. Клянусь.
Начальник Емельяна поморщился: «Не пойман — не вор. Не докажешь теперь, вносил не вносил. Надо где-то чертову тысячу искать, препираться недосуг».
Вечером Иван Лаврентьевич убрал в своем хозяйстве свинью. Мясо вечером же, пока не стемнело, начали продавать по соседям. Напродавали на пятьсот рублей. Из домашней заначки прибавили двести. Не хватало еще три сотни, и где их было взять, ни Иван Лаврентьевич, ни супруга его не ведали. Егору в Дальнегорск телеграмму слать? Откуда у него деньги, если в новую квартиру мебель недавно купили. Пашка и Санька на Дальнем Востоке осели, далеко. Волокитить с просьбами некогда. Не пройдет и недели, в двери постучится участковый с повесткой на допрос.
В дом вернулась Софья:
— Иван, соседи в долг дали еще пятьдесят рублей.
Сели на лавку возле стола. Иван Лаврентьевич, рассматривая гладкие доски старого стола, негромко произнес:
— Ума я, Софьюшка, не приложу, как ту тыщу пропустил. Столько лет в торговле тружусь, ни одной крысы на моих складах не пробежало. После фронта у меня особое чутье на грызунов, что в природе, что на двуногих. Емельян вот скоро в крысу превратится, пока на грани ерзает, а может, — вздохнул Иван Лаврентьевич, — уже превратился.
В дверь постучали. Антонида Самойловна принесла свою сотню — заначку на черный день:
— Извините, больше нет.
Завбазой отрешенно махнул рукой:
— Кто бы знал… Делать нечего, утром корову уберу.
Хозяйка ахнула:
— Ты, Иван, в своем уме? Как же без коровы-то нам?
Ответа не последовало.
Главбух сердобольно вздохнула еще раз и тихо произнесла:
— Пойду я. Сидят они на базе. Сказали, до утра считать станут. Чайник для них поставлю.
Иван Лаврентьевич снова отрешенно взмахнул рукой: иди куда хошь, делай что хошь. Усы у него обвисли, как две сосульки. Супруга, взглянув на его лицо, закусила нижнюю губу: «Мается, и успокаивать резона нет. Не примет».
Она надела галоши и вышла во двор проводить главбуха. У ворот уже хватилась:
— Подожди, Антонида, сахару положу пару кусков к чаю-то им.
Ночь Иван Лаврентьевич не спал. Темнота давила, но света не зажигал. Внук посапывал на полатях, незачем его огнем тревожить. Что делать? Чем себе поможешь? Только одно — корову убирать. Не купить ли на оставшиеся деньги к осени поросенка? Вот беда! Зачем под нож скотину с вечера пустил? На нервах все. Покурить бы, да после победы расстался с вредной привычкой. Софью жалко, тоже не спит. Всю ночь в молитвах у иконы стоит, отвешивает поклон за поклоном. Да разве поможешь молитвой? На столе тысяча рублей от поклонов не появится. А появись она, так и он бы, Иван Бородин, в Бога веровать начал. Партия не одобрит? Что оглядываться, если партийные ревизоры невинного партийца за ушко взяли да на солнышко тащат? Смотрите, расхитителя выявили! Нашли врага народа, прости господи! Вот и сам к Богу с воплем обратился.
Жена поминала в потемках Николая Угодника:
— О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче и везде в скорбех скорый помощниче! Помози грешному Ивану унылому в настоящем сем житии, умоли Господа Бога даровати Ивану оставление всех его грехов, елико согрешивших от недомыслия, во всем житии его, делом, словом, помышлением и всеми чувствы. И во исходе души его помози ему окаянному, умоли Господа Бога, всея твари Содетеля, избавите Ивана от мытарств и мучений. Да всегда прославляю Отца и Сына и Святого Духа и твое милостивное предстательство, ныне и присно и во веки веков. Аминь!
В четыре часа утра в окно постучали.
За стеклом при упавшем свете свечи замаячило белое пятно — лицо Антониды Самойловны. Она показала пальцем на створку рам. Не успели створки распахнуться, как главбух взволнованно проговорила: