Обе принялись размахивать руками, изображая, как дело было. Хохотали при этом до слез. Глядя на них, зашлись в смехе отец с матерью. Меня тоже зацепило, смеялся до колик. Не припомню, когда со мной такое случалось. Если память не изменяет, в тот прощальный вечер с Тиной произошло что-то подобное. На обоих тогда напало странное веселье, как, оказывается, принято считать среди русских — «к слезам». Но в семье егеря поводов для слез я не заметил. А может, сделал вид, что не заметил.
Дошла очередь делиться воспоминаниями мне. Довольно сухо я передал суть своих трудовых будней, гораздо красочнее у меня получилось рассказать о встрече с медведем нос к носу на лесной тропе. Девушки повизгивали от хохота над моей походкой и взмахами руками, когда я изобразил подходящего к человеку косолапого. Затем я принялся рассказывать о травах и, по просьбе Маши, младшей дочери егеря, мечтавшей через год пойти учиться на фармацевта, подробнее остановился на химическом составе чистотела. Похоже, все устали слушать мою нудную лекцию и отправились на поляну разжигать вечерний костер. Мария, подперев щеку, осталась внимать речи научного сотрудника. Златокудрая красавица! Она поразила меня искренностью. У костра мы чуть не до полуночи просидели рядом, и она доверчиво прижималась к моему плечу. В голову лезли слова старой песни, когда-то услышанной: «Почему ты мне не встретилась, юная, нежная, в те года мои далекие…»
Чем я, сорокасемилетний агент-нелегал, работающий под прикрытием научного сотрудника, мог ответить на нежные прикосновения девушки? Борьба эмоций во мне прекратилась, как только психика вызвала из глубины сознания одну дрянную способность — гасить порывы. На следующий день мы простились, но еще с неделю память возвращала меня в этот светлый дом. Что синеглазая Маша разглядела во мне?..
Вскоре меня начало донимать сожаление, что Аркаша больше не зазывал к себе в гости. Хотелось вернуться к нему на блины с чаем, но в большей степени я, видимо, мечтал встретиться с Марией. Самостоятельно поехать к малознакомым людям считал проявлением неучтивости. Мысли о семье егеря гнал прочь и оставался один на один с лесными стенами. Кошка в погонях за лесной птахой жила своими представлениями о счастье. Уединение начинало приносить мне глухую тревогу… Дальше — больше.
Не ощущая кровной принадлежности к русскому материку и далеко отчалив от американского, я бросился искать спасительный пятачок земной плоти. В конце концов, спасение утопающих — дело их собственных рук. Подстегнуло то, что уши начали улавливать странный колокольный звон. Совсем как в книге Хемингуэя: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе. Каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса и разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол; он звонит по Тебе».
Неужели колокольный звон предупреждал мой совершенный мозг о грозящей опасности? Нет, не может быть! Тем не менее случилось… Не могло не случиться. Передо мной явился враг. Нет, не русская контрразведка. Той я опасался меньше всего. Мой грозный соперник наблюдал за мной днем и ночью, в доме и на лесных тропах, на улицах Перми и в натопленной баньке у ручья. Имя беды — Одиночество.
То, что прежде приносило умиротворение, начало разъедать мою сущность изнутри, из-за чего окружающие краски приобрели едкожелтый оттенок. Сложно судить, начал ли я болеть или, наоборот, выздоравливать? Но мне повсюду мерещилась ржавчина: на полу, на стенах, на моих карточках. Беспокойства по поводу своего психического состояния я не испытал, понимая сложную цепочку работы мозга, который поднимал опасные вопросы-волны и сам искал спасения от них. Тень-«стража» старалась поставить меня на место. Зря она вмешалась, поскольку мозг бросился выводить формулы противодействий. С ними росло число вопросов, пока не хлынул водопад из них. Прожив много лет среди русских, я так и не понял, отчего они, через одного любители бранной речи, множества пороков, оставались носителями своей исторической миссии? Как им удавалось сохранить в себе древние коды, выводящие их на высочайший уровень духа? Какая оккультная сила дается русским при рождении, что они способны чувствовать смерть близких им людей на удалении тысяч километров друг от друга? Веками за ними ведется охота, но они не ожесточились сердцем на весь свет. Отчего и почему?
Вопросы подталкивали к раздумьям, о которых в разведцентре не догадывались. Тень-«стража» не могла предать собственную матрицу и надеялась на разрешение внутреннего конфликта. Возможно, не без вмешательства арбитра. Что-то говорило мне: помощь вот-вот появится. «Во всяком случае, подсказка всегда где-то рядом», — закладывалось в программу мозга на случай возникновения нештатных ситуаций.
Внутренняя работа приносила свои плоды, но размышления не давали однозначного выбора — «проблема решается так и не иначе». У тени за плечами оставались советы-установки с напоминаниями о долге. Выдавливая из себя установки, я в то же время понимал, что вопросы о русских напрямую связаны со мной лично, со средой обитания, с ценой, которую плачу за пребывание в «Предгорье». И задаваться сомнениями следовало много раньше. Таежное затворничество ради иллюзорных представлений о долге завело мозг в тупик. Так не глупо ли сегодня рассуждать: судьба — фатальная ошибка или роковая случайность? Очевидно, что случилось, того не изменить, и незачем ворошить прошлое, придумывать проблемы. В ответ слышал: «Оставаясь бесчувственной сущностью, ты по-прежнему лишаешь себя человеческих эмоций. Без них ты бездушная машина, не способная ни любить, ни ненавидеть. Не устал от чужой кожи?»
Ломка продолжалась, и мне все меньше хотелось оставаться в этой самой «чужой коже». В результате прижившийся во мне «Андрей Горошин» разрушался, и нарождался кто-то новый. Кто? Я не узнавал себя.
Поиск ответов проходил по замкнутому кругу, из которого сознание пыталось выбраться, не понимая, что калитку из крутящейся центрифуги не разглядеть. В хаосе и смятении мыслей голос Анны Герман, пожалуй, играл ту же роль, что и скрытая фотокамера, испускающая невидимые шпионские волны. Но от голоса певицы распространялись живительные потоки. Я постепенно прозревал. Не так и свято оказалось содеянное за годы.
Дождь, похоже, сегодня не закончится. Небеса расщедрились, но жизнь научила философски относиться к тому, что от меня не зависело.
«Звезда любви, звезда волшебная…» — голос Анны проникает прямо в сердце. Вот и тень встрепенулась: «Любовь — болезнь…» Привычно отмахиваюсь: «Слышал я про болезнь, не повторяйся».
Чистый голос Герман, щемящие аккорды музыки проталкивают через сердце горячую кровь. Под ее токами прежние смыслы раскрываются мне с удивительной стороны. Уже не удивляюсь, что в организации посчитали оправданным выжать все соки из агента Тома Уайта. Выжали, но, полагаю, там по-прежнему уверены, что деньги на счете могут заменить человеку его память, его живые корни. Странная американская мораль — сухость выдавать за силу.
«Тень, что ты на это скажешь: бесчувственность есть болезнь более страшная, чем чувственность? Формулу эту вывожу из химического состава своей крови. Не отворачивайся в смущении. Ты прекрасно знаешь, какую жертву я принес в угоду долгу. Отрекся от дара жизни — любви. Знаешь и другое: я поверил, что в холодном клинке не должно оставаться места лирике, способной привести к сбою программы. Мне успешно внушили, что мозг должен быть совершенным и нестандартно работающим даже в глубоком сне. И в итоге?.. Куда завела нестандартность мышления? И так ли совершенно мышление, если страшится вопросов, выставляя “стражу”-опекуна?»
Молчание с «той стороны» позабавило.
Тоннель почти пройден, но света в его конце я не вижу. Выход из замкнутого круга лишь один — взять в пальцы все собранное, накопленное и растереть в порошок… Разве не заслужил я права жить в заповеднике просто человеком? Кем? Андреем Горошиным. Буду заниматься лесом, лугами без сбросов информации на спутники. В конце концов, могу собраться и поехать в гости к Аркаше, чтобы встретиться с синеглазкой. Что мешает?
Но в этом случае нет ответа на вопрос, как быть с «чужой кожей»? Ее можно содрать, только лишившись своей. Андрей — это Том, и, наоборот, Том — Андрей.
Я обвел взглядом комнату. Пеналы, карточки, пеналы… И ради этих молчаливых карточек в пеналах прожита жизнь? Ради них принесены в жертву мои радости, печали, восторги и сострадания? «Мы не можем тобой рисковать. Фиалки другое дело… Дальше время покажет», — так, по-моему, прозвучало обещание «V» позаботиться о моем будущем. Спасибо за заботу! Позвольте же мне теперь самому разобраться с моим будущим.
За окном по-прежнему бьют капли дождя. По ту сторону стекла просматриваются ближние к дому елки, значит, туман слабеет. Да и в голове будто прояснилось.
Обращаюсь в мыслях к «опекунам»: «Господин “V”, босс! Вы, наверно, считаете, что я не способен тосковать по родным лицам и родному языку. Неужели вам в голову не приходило все эти годы, что вторжение в личную жизнь мою и мне подобных не заменяется высоким окладом? Ах, да, слова о долге… Перед кем? Американским народом? Но если даже родители не благословили меня на годы забвения, то за народ и вовсе говорить не стоит. Долг перед вами? Кто вы? Будет большой честью сравнить вас с листьями гербария, да сравнение, господа, не в вашу пользу. Листья сохраняют внешнюю привлекательность живого. Сухость и прагматичность вашего мышления напоминает мне скрип высохшей ели. Годится разве что на безумное пламя от разряда молнии. Отсюда и пожары от вас по всему миру. Наивный, я считал вас мудрыми, ждал от вас помощи. Зря… Вы — мрак, преисподняя. Закономерно, что вариант собственной нейтрализации предусматривает стирание своей памяти. Кем стану я без памяти? Высохшим стеблем черной травы?»