полнения задания вернулся в свою бригаду.
К слову сказать, одну группу парашютистов из четырех так и не нашли, где-то, очевидно, погибла.
Наша 121-я отдельная стрелковая бригада была переброшена из-под Москвы в составе 1-й ударной армии к месту боев под Старую Руссу по железной дороге. В середине марта мы сменили стоявшую в обороне 44-ю морскую стрелковую бригаду и начали подготовку к наступлению в направлении сильного опорного пункта противника. Если ночью вступил в бой батальон численностью более тысячи человек, то вечером с наступлением темноты нас собралось в живых всего восемьдесят два: офицеров — три, сержантов — двенадцать, бойцов — шестьдесят семь. Половина раненых замерзла в снегу.
Из остатков батальона и расформированных его тылов была сформирована рота в сто пятьдесят человек. Вскоре заболел и умер командир батальона капитан Найдин, мне приказали исполнять его обязанности. В это время произошел случай, оставивший неизгладимый след в моей душе.
Морозным мартовским утром я обходил боевой порядок своего батальона вместе с ординарцем. Мы выходили по тропинке к санной дороге из леса. Место было открытое. Вдруг раздался приглушенный щелчок. Оглянулся и увидел сбоку двух фашистов в маскхалатах. Один из гитлеровцев и целился в меня из пистолета. Мой пистолет был за пазухой полушубка, я быстро выхватил оружие и выстрелил в противника — тот упал. Второй стал поднимать руки, но ординарец срезал его из автомата. Я подошел к упавшему, это был молодой красивый парень, пуля попала ему в горло, и он, захлебываясь кровью, мучительно умирал. Смазка его пистолета замерзла на морозе — это спасло мне жизнь. Оба немца заблудились и вышли в наше расположение случайно.
После этого у меня начались страшные сны: предо мной бьется в конвульсиях еще живое тело, его предсмертный хрип не забудется никогда, даже водка не помогает заглушить во сне запах теплой крови.
В середине апреля в военные действия властно ворвалась весна с ее половодьем. В условиях лесисто-болотистой местности зимние дороги растаяли, и на протяжении месяца снабжение продовольствием и боеприпасами прекратилось. Невозможно было эвакуировать раненых. Надвигался голод. Сначала спасали лошади. Бойцы загоняли их на минные поля, так как подорвавшуюся лошадь можно было списать на мясо. Кое-где выкапывали погибших зимой лошадей — все шло в котел.
В это время с немецкой стороны начала работать громкоговорящая установка с агитационной целью — склонить бойцов к сдаче в плен. Агитация носила оскорбительный характер. Например: “…доблестные немецкие танкисты пьют воду из Москвы-реки, а вы сидите в болоте, как мокрые лягушки”. И тому подобное. В эти дни у меня произошло ЧП, поставившее под угрозу мою жизнь и честь.
Однажды утром мне докладывает командир роты, что ночью прямым попаданием снаряда уничтожен пулеметный взвод. Состоял этот взвод из трех человек: командир — старшина сверхсрочной службы Поляков — и два бойца. Вооружение — пулемет “максим”. Командир роты показал мне какие-то части пулемета и холмики, где якобы похоронены погибшие. В душе я не верил его сбивчивым объяснениям, видно было, что он и сам не разобрался в случившемся. Скрепя сердце, я написал в донесении об этой потере за ночь.
Вскоре был наказан за свою доверчивость. В наступившей ночи по громкоговорящей установке стали выступать бойцы, перебежавшие накануне к немцам, с призывом: “Сдавайтесь в плен, немцы кормят хорошо, досыта…” Было ясно, что они убили своего командира и стали предателями. Утром я был вызван в штаб бригады, и комиссар бригады Торгашев за ложь в донесении сорвал с меня кубари лейтенанта, превратив в рядового: “Должен с винтовкой в руках искупить свою вину!” Меня перевели в разведроту. Так в одночасье кончилась моя офицерская карьера. Сильное переживание усугублялось личным мотивом. Мой отец Александр Иванович, участник Первой мировой войны, очень гордился, что его сын выучился на офицера. Как я ему объясню случившееся?
В ближайшие дни мы вместе с таким же разжалованным лейтенантом Тюнькиным (родом рязанец) вызвались на очень рискованное задание. Утром с рассветом мы вдвоем, одетые в телогрейки, с высоко поднятыми вверх руками брели по болоту в сторону немецкой обороны. В сжатых ладонях рук были гранаты-лимонки со снятыми чеками-предохранителями. Гитлеровцы, увидев нас, вылезли из окопов и стали кричать: «Иван, иди сюда!» Один принес фотоаппарат. Мы молча брели по воде. Когда до немцев осталось метров пятьдесят, мы переглянулись, побросали гранаты и бросились удирать. Позади раздались взрывы, истошные вопли раненых. Ошеломленные случившимся враги открыли огонь с опозданием, и нам удалось уйти невредимыми. Свою задачу мы выполнили: сдача в плен прекратилась, так как немцы перестали подпускать наших дезертиров близко к окопам — расстреливали из пулеметов.
Начал участвовать в разведывательных поисках с задачей — достать языка (пленного). Запомнился первый пленный. В одном из ночных поисков обнаружили в окопе дежурного наблюдателя. Когда подползли и скомандовали “Хенде хох!” (“Руки вверх!”), то он, к нашему удивлению, бросился не к оружию, а к голубому огоньку, где над плитками сухого спирта стоял котелок с овсом. Забрав котелок, гитлеровец подал нам руку, мы вытащили его из окопа и привели в свое расположение бригады. Пленный дал ценные сведения об обороне своего батальона. Также стало ясно: у немцев свирепствует голод.
Вспоминается и такой момент. К первому мая наши саперы закончили строительство моста через реку Ловать. Однажды утром смотрим: над мостом красный флаг. Думали, что это наши к празднику вывесили, — оказалось, фашистский. Немцы захватили мост. С разрушением его было много мороки. Артиллеристы не могли попасть, летчики промахивались. Только пуская вниз по течению плоты с зарядами, удалось его подорвать.
Основываясь на своих наблюдениях и выводах, решил днем провести захват вражеского ДЗОТа на берегу Ловати. На захват уговорил пойти своего друга Тюнькина и еще одного бойца. Все получилось, как я рассчитал. Мы после обеда проползли под заграждениями, встали во весь рост и пошли к ДЗОТу. Никто на нас не обращал внимания — у входа в укрепление сидел немец и варил в каске белье от вшей, мы без шума пленили его. Внутри на нарах спали четыре немца, мы забрали оружие и пленили их тоже. По условному сигналу к нам подошло подкрепление. Пленных отвели, а амбразуру ДЗОТа стали переделывать в сторону противника. Несколько раз звонил телефон, но мы не трогали трубку. В сумерках взяли в плен пришедшего проверять свое подразделение обер-лейтенанта и двух связистов. Это была редкая удача — восемь пленных за один день!
Вскоре после этого я был представлен к награждению медалью “За отвагу”, а также восстановлен в звании. 29 июля 1942 года пришел приказ о присвоении мне очередного воинского звания “старший лейтенант”. С тех пор я находился при штабе бригады в разведке. Взять в плен немцев в то время было трудно: они упорно сопротивлялись, потому что верили в “гениального фюрера” и в скорую над нами победу.
Во время выполнения одного из заданий по установлению связи с партизанами я попал в руки жандармов. Было это в деревне Высприщи. Немцы выселили больше половины ее жителей в лес. Нужного жителя в деревне не оказалось, а меня задержали жандармы и привели в казарму. Устроили допрос. Рассказал легенду: из соседней деревни шел к такому-то по хозяйственным делам.
На допросе в жандармерии был полицай, он, нагло улыбаясь, сказал, что такой-то по профессии сапожник, здесь давно не живет. Это и решило мою судьбу. На ночь заперли в каменный подвал, где провел время без сна. Перед глазами прошла вся жизнь: родители, родные места… Сердцем чувствовал, что завтра — конец. Утром дали немного перекусить. Немецкий лейтенант приказал жандарму: убрать!
Тот взял винтовку и повел меня на окраину деревни по пустынной улице. Дома уже кончались, когда навстречу попались две старушки. Полагая, что жандарм по-русски не понимает, я им крикнул: “Бабки, спасайте! Ведут на расстрел!” Одна из старушек сразу бросилась к нам, упала конвоиру в ноги с криком: “Пан, он наш!” К ней присоединилась и вторая: “Пан, не убивай!” Обе зарыдали, ползая на коленях у ног моего палача. Размазывая слезы, я успел шепнуть: “Зовут Мишей”. Жандарм закурил, опершись на винтовку. Затем он дал мне пендаля, от которого я улетел в соседний кювет. Отошел метров на сорок, выстрелил в дерево и рассмеялся.
Старушки увели меня в соседнюю деревню к себе домой, долго говорили обо всем и рассказали, где найти того, к кому я шел. На другой день я пробрался к шалашам, где жили выселенные из деревни Пески, нашел резидента и передал задание. После войны отыскал одну из своих спасительниц, Ярославич Марию Ефимовну, и посылал денежные переводы моей второй маме до конца ее жизни.
В начале марта 1943 года наша 121-я отдельная стрелковая бригада по приказу высшего командования была выведена на переформирование. На ее базе сформировали 397-ю стрелковую дивизию. Я был назначен на должность старшего адъютанта батальона 448-го стрелкового полка. Вскоре дивизию перебросили с Северо-Западного фронта под город Елец, а затем передали в 63-ю армию под город Новосиль во второй эшелон. Здесь личный состав провел подготовку к отражению танковых атак. Был зачитан приказ, по которому пехотинцу, подбившему танк или сбившему самолет, будет предоставлен отпуск — десять суток без дороги на родину.
В соседнем батальоне произошел интересный случай. Старшина роты нес термос с водкой на передовую. Встретил друга, выпили, и он уснул. Проснулся от выстрелов. Придя в себя, понял, что неподалеку стоит тяжелое немецкое самоходное орудие и ведет огонь. Он подполз, бросил гранату внутрь (самоходки сверху броней не прикрывались). Раздался взрыв. Вскоре прибежали немцы, обошли взорванное орудие, забрали прибор управления огнем, стоявший метрах в пятидесяти, и ушли. Когда этот участок отбили у фашистов, старшина рассказал командиру, что он подбил САУ. Прислали проверяющих — все подтвердилось, и старшина уехал в отпуск на родину.