Ноги дрогнули в коленках и стали ватными. Анатолий насилу заставил себя выйти из строя и, как учили, подошел к старшим офицерам. Те улыбались. Полковник держал в руках награду:
— Давай, сынок, к медали рядышком тебе орден прицеплю. Поздравляю!
— Служу трудовому народу! — произнести слова получилось лучше, чем пройти строевым шагом.
— Хватит, наслужился, — рассмеялся полковник. — Гвардии рядовой Толя Русаков, боевой наш товарищ, собирай вещи! Завтра отправляешься домой. В Минск уходит эшелон, и ты поедешь с ним.
Домой! И чего тут думать — очень хотелось к матери, к сестре! Анатолий счастливо улыбнулся:
— Есть собирать вещи!
— Встать в строй! — козырнул полковник.
— Есть встать в строй!
Десятого мая, осилив пешком от станции сорок километров, к Новоборисову подходил шестнадцатилетний солдат Анатолий Русаков. Впереди предстояла долгая жизнь. Нет. Еще предстоит, поскольку Анатолий Викторович Русаков и сейчас живет. Правда, не в Новоборисове, не в Белоруссии, а на Урале, в Перми. Он все также весел, любит петь и часто поет те песни, что напевал в молодости на Березине, и те, что связывают его с далекой боевой юностью.
Пермь 2012 г.
ХОДИКИРассказ
Над передовой занимался серый рассвет. Тусклый, промозглый. «Что принесет новый день? Нашел о чем думать. Дожить еще надо. Командир не дожил…» — Прокопий ткнул от досады стволом ТТ[7]в ползущего рядом пленного. Тот втянул голову в плечи. Эх, потерять такого парня ради пленного гауптштурмфюрера! Больно высока цена… Шепнул фрицу на ухо: «Слышишь, гад, из-за тебя Сашку неживым тащим». Немец поморщился, дернулся, но ответить из-за кляпа во рту не мог.
Группа армейских разведчиков возвращалась из прифронтового немецкого тыла в расположение своей части. Осталось миновать разбитую сорокапятку, как покажется линия долгожданных окопов, в которых свои. Там группу ждали. Из пятерых возвращались четверо, пятый, гауптштурмфюрер, не в счет. Командира разведгруппы Сашку Минкина тащили на плащ-палатке по заведенному правилу «пятеро ушли — пятеро вернулись». Живыми, не живыми — отношения к правилу не имеет.
В ближнем тылу немецкой передовой Сашка «брал» курившего возле блиндажа фрица, когда рядом появилась фигура второго курильщика. Тот сразу поспешил на помощь своему и успел нажать на курок. Пришлось группе ликвидировать и подмогу, и тех, кто находился в блиндаже. Сашкиного немца, оглушенного, потащили в темноту, унося и бездыханное тело командира.
Разбитая сорокапятка на нейтралке оставалась при возвращении «оттуда» знаковым рубежом. От нее меньше сотни метров до своих. Эти последние метры решали все, отчего и не торопились их преодолеть. Вроде бы рядом, да не встанешь, не пойдешь. Каждый пятачок земли пристрелян. Фить! — и зря гауптштурмфюрера брали. Еще обиднее будет за Сашку: за что погиб парень? Поэтому замерли в воронке под изуроченной пушкой, которая прикрывала их своим мятым железом не в первый раз.
— Тихо? — спросил Прокопий, не надеясь на собственный слух. В ушах от тишины и пережитого напряжения звенело кузнечиками, хотя… какие в четыре утра кузнечики.
— Тихо, — прозвучало в ответ от соседа.
— Андрюха, пойдешь первым. Я следом за тобой поползу рядом с немцем. Кирилл за нами тащит Сашку, а ты, Вень, прикрывай, — отдал распоряжение Прокопий. Без командира он, оговорено было заранее, становился старшим.
— Т-с-с…
Рядом зашуршало.
Прокопий осторожно подполз к краю воронки и чуть поднял голову. Серые, едва видимые тени стелились на земле метрах в пяти от сорокапятки. Почти бесшумно они двигались в сторону немцев. Словно темная вода в рассветных сумерках струилась по чернеющей земле.
Тихий вздох Прокопия не услышал никто. Было от чего вздыхать: немецкая разведгруппа возвращалась с передовой советской части. Наверно, взяли кого-то в плен, тащат на загривке у самого сильного немца, и также торчит кляп во рту зазевавшегося возле сортира красноармейца. Может, офицера. Война жестока, и в ней случались такие закавыки. Не один раз приходилось встречаться злейшим врагам на нейтральной полосе, и как-то даже рассматривали друг друга: Прокопий — немца, тот — Прокопия. У каждого свой страх, свой долг. Молча разминулись. Главное, и тому, и другому надо было без шума добраться в расположение своих.
Тени чужих исчезли.
В голове у Прокопия продолжали стрекотать кузнечики, но он знал, как их обхитрить. Положил голову на землю и прислушался одним, а потом другим ухом к ее дыханию. Тихо.
— Приготовиться. Андрюха, пошел…
Вернулись без осложнений. Днем похоронили с почестями старшину Минкина.
Вечером за поминальной чаркой разговорились о жизни.
— Скажи, Прокопий, чем заниматься после войны будешь? — поинтересовался Андрюха.
Сложный вопрос. Другого бытия пока не предвиделось, но захотелось сказать ребятам что-нибудь такое, чтобы жить захотелось. И не просто жить, а с музыкой!
— Клад искать начну, — усмехнулся Прокопий.
Товарищи поперхнулись, допивая очередную чарку.
— Ты же коммунист! — упрекнул Вениамин, вытирая ладошкой подбородок. — Твоя задача — пример другим подавать. А клад — это, брат, мещанство какое-то.
— Одно другому не мешает, — ответил Прокопий.
— Клад чей? — поинтересовался Андрей, вытирая рукавом сырую чуху.
— Деда моего. В революцию испугался он, что отберут накопления. Со слов отца, добрую кучу золотых монет дед куда-то засунул. Богатый был, лавку держал, да, выходит, не принесло ему богатство долгожданного счастья. Одни заботы. Отец потом нюхался по постройкам, в погребе стены щупом протыкал. Бесполезно. Не нашел.
— Зачем тебе, Прокопий, деньги? — задал вопрос Андрей.
— Живым вернусь, а в колхозе ни скотины, ни техники. Государству отдам, оно нам поможет на ноги встать, — просто объяснил Прокопий.
И ребята ему поверили. Не мог коммунист Оськин на себя золото потратить. Закалка не кулацкая. Поговорили и забыли. «Золото, серебро — не главное… Эх, только бы вернуться!» — одна мечта оставалась у бойцов из разведгруппы старшины Оськина.
Август на удивление распалил воздух. Дверь открывать не пришлось, по летней жаре она оставалась распахнутой настежь. И на входе никого. «Доброе начало, — подумал Дмитрий Тимофеевич Оськин, музыкант по образованию, ресторатор по профессии. — Не придется объяснять охране, что принес документы на оформление земельного участка в собственность».
На стенах длинного коридора городской администрации висели фотографии местного фотохудожника Стрекалова. Наконец-то убрали надоевшую мазню заезжих проходимцев. В прошлые заходы в глаза бросались аляповатые «шедевры» малоизвестных мастеров кисти из далекого Житомира. Что делали здесь, в центре России, украинские «маляры» — а именно так их и прозвали все, кто хоть раз видел «произведения» житомирцев в простых деревянных рамках, — толком никто понять не мог. На выставку, по слухам, потрачены были немалые средства, коих местные творцы не видали годами. Злые языки поговаривали, что по окончании международного культурного мероприятия приезжим горе-художникам был выплачен немалый гонорар, а в качестве духовного поощрения они получили в красивых коробочках нагрудные знаки «За вклад в культуру города Топинска». «Бог им судья! — Оськин махнул рукой. — Документы бы сдать».
Оськин принес в администрацию дополнительные справки по выделению ему земли в количестве десяти соток в деревне Бритвино. Получался то ли пятый, то ли шестой его заход в администрацию, и он отчаянно надеялся, что последний. Зря надеялся.
В кабинете на втором этаже милая девушка с постным выражением лица, едва взглянув в бумаги, заметила:
— Печати не хватает на второй странице.
Бывший музыкант, вспомнив, как эта же самая девушка заверяла его, Оськина, в том, что на дополнительных справках печати не нужны, чуть не взял самые низкие тона в протяжном «а-а-а». Не она ли успокаивала: «Вы нам любую справку от топинских энергетиков покажите. Можно и без печати. Для вашей же подстраховки надо. Мало ли, по будущему землеотводу кабель у них бросить запланировано». Здравствуйте! Опять двадцать пять: печати не хватает на второй странице.
Если бы земельный участок, на который претендовал Дмитрий, не был когда-то родовым гнездом семейства Оськиных, давно бы махнул рукой: «Ну его, участок этот!» Проблемы с бумажками прямо-таки подталкивали отказаться от затеи. Но манило к бритвинской земле, да так манило, что, по его же признанию, раз за разом «взбирался на эшафот с гильотиной» в лице бюрократии. Получал порцию чиновничьих указаний, материл «советчиков» в душе и уходил, чтобы вернуться. Зачем? Может быть, семье хотелось подарок сделать — построить небольшую дачу среди рощ, полей и лугов. Может, что называется, хотелось долг воздать памяти предков. Оськин даже продумал, из чего дешевле будет домик скатать. Не забыл он и про городскую свалку, где в одном из углов частенько сваливались в большую груду стройотходы из щитов, остатки панелей. Не хватало главного — оформить пакет документов на землю.
День, когда это свершилось, Дмитрий запомнит навсегда. Ровно через двенадцать месяцев после начала хождений по инстанциям ему выдали на руки разрешение на право пользования землей в деревне Бритвино.
Последние числа июня выдались жаркими, семья просилась на природу, и как тут было не совместить приятное с полезным.
— Завтра утром едем в усадьбу, — гордо объявил Оськин семейщикам накануне поездки. — Бутерброды не помешают. Питья возьмите побольше.
— Свершилось! — только и нашлась что сказать супруга Дарья, тридцативосьмилетняя красавица, которой в очередях нередко советовали «сначала достичь совершеннолетия, а потом рассуждать».
Годы ее действительно не брали, что не без удовольствия отмечал и Дмитрий.
— Ура! Обзавелись загородной недвижимостью, — рассмеялась восемнадцатилетняя дочь Галина, повороши