— А я надеюсь, что нет, мадам. Можно я расскажу вам одну историю? — Сочтя ее молчание за знак согласия, он продолжил: — Эти хрошии совершенно не похожи на нас. Обычное для нас — очень странно для них, и наоборот. Наверное, единственное, что нас сближает — это разумность наших племен. Нам они кажутся такими недружелюбными, такими чужими, что я впал в полное отчаяние, если бы не одно обстоятельство. Как вы думаете, какое?
— Что? Понятия не имею.
— Ваш сын и Ламмокс. Они доказывают своим примером, что если копнуть поглубже, возможности все-таки есть. Но я ушел в сторону. Сотню с лишним лет назад молодая хрошиа встретила дружелюбного незнакомца и улетела вместе с ним. Вы знаете нашу, человеческую часть этой истории. Позвольте мне рассказать вам другую половину, насколько я узнал ее с помощью переводчика и наших ксенологов. Эта маленькая хрошиа была чрезвычайна для них важна; они очень хотели ее вернуть. У них все не так, как у нас; производя потомство, они сложным образом сочетают шесть различных генетических структур, нам в этом еще разбираться и разбираться. Этой маленькой хрошиа была предназначена вполне определенная роль, роль спланированная больше двух тысячелетий назад, примерно во времена Христа. И эта роль является обязательным звеном более обширного плана, плана улучшения расы, который действует, как мне сказали, уже тридцать восемь тысяч земных лет. Вы можете охватить это умом, миссис Стюарт? Лично я — нет. План, составленный тогда, когда кроманьонцы боролись с неандертальцами за главенство на этой планете. Возможно, наши трудности понимания происходят из того, что человечество — самая молодая изо всех известных нам разумных рас. Что бы делали мы, если бы ребенок пропал более чем на столетие? Бессмысленно говорить об этом, наши действия ничем не напоминали бы поведение хрошии. Они не очень беспокоились о том, как она там живет, они считали ее не погибшей, а просто попавшей куда-то не туда. Эти существа так просто не умирают, даже от голода. Слыхали вы когда-нибудь о плоских червях? О планариях?
— Мистер Кику, я никогда не имела ни малейшего интереса к ксенобиологии.
— Вот так же ошибся и я, мадам; я спросил: «А с какой они планеты?» Планарии — наши с вами родственники; на Земле во много раз больше плоских червей, чем людей. Я говорю о планариях потому, что у них есть одна особенность, общая с хрошии: и те и другие растут, если много едят, и уменьшаются в размерах, когда голодают. Кроме того, и те и другие практически бессмертны, если только не вмешается несчастный случай. Сперва я недоумевал, почему Ламмокс значительно крупнее своих соплеменников. Причина элементарна — вы слишком много его, или точнее — ее, кормили.
— Сколько раз я говорила об этом Джону Томасу!
— Ничего страшного. Они уже посадили ее на голодную диету. Похоже, хрошии даже не рассердились на нас за похищение, или скажем так — за сманивание своего детеныша. Они хорошо ее знали — живой, склонный к приключениям характер был генетически предопределен. Они не сердились, но хотели получить ее назад; они искали год за годом, следуя единственному имевшемуся у них ключу — она, видимо, улетела с определенной группой космических пришельцев. Они знали на что похожи эти пришельцы, но не знали, откуда они.
— Нас это поставило бы в тупик, но не их. У меня есть смутное предположение, что то столетие, которое они потратили на проверку слухов, задавание вопросов, осмотр незнакомых планет было для них чем-то вроде нескольких месяцев для нас. В конце концов они ее нашли. И снова они не сердились на нас, ровно как и не испытывали благодарности. Мы просто ничего для них не значили. И это было бы нашим единственным контактом с великими хрошии, не вмешайся в дело неожиданное обстоятельство: хрошиа, сильно подросшая за это время, но все еще совсем юная, отказывается лететь домой без своего чудовищного — разумеется, с их точки зрения — дружка. Это просто ужасно, но они не могут ее заставить. Вы себе только представьте. Такое разочарование — брачный союз задуман тогда, когда Цезарь воевал с галлами, все уже готово, остальные партнеры достигли зрелости и тоже готовы… и тут Ламмокс отказывается лететь домой. Ничуть не интересуясь своим высоким предназначением — не забывайте она еще очень молода, у наших детей тоже не очень рано появляется чувство социальной ответственности. Как бы там ни было, она с места не сдвинется без Джона Томаса Стюарта. — Мистер Кику развел руками. — Теперь вы видите, в какое они попали положение.
— Весьма сожалею, — миссис Стюарт поджала губы, — но это не мое дело.
— Совершенно верно. Думаю, в таком случае самое простое — позволить Ламмоксу вернуться домой, я имею в виду ваш дом, и…
— Как? Ни в коем случае!
— Мадам?
— Вы не имеете права посылать эту тварь назад. Я не потерплю этого.
— Я не очень понимаю вас, мэм. — Мистер Кику задумчиво погладил свой подбородок. — Право, не понимаю. Это же дом Ламмокса; этот дом был ее домом значительно дольше, чем вашим, думаю — раз в пять дольше. И если я не ошибаюсь, этот дом принадлежит не вам, а вашему сыну. Так ведь?
— Все это не имеет отношения к делу! Вы не имеете права спихивать на меня эту тварь!
— Суд вполне может постановить, что решать это должен ваш сын. Но только зачем заходить так далеко? Я просто пытаюсь понять, почему вы так резко настроены против благополучия собственного сына?
Миссис Стюарт не отвечала, она сидела, глядя перед собой и тяжело дыша. Мистер Кику ее не торопил. В конце концов она ответила:
— Мистер Кику, я отдала космосу мужа; я не хочу, чтобы мой сын пошел по тому же пути. Я хочу сделать все, чтобы он остался на Земле, жил на Земле.
Кику печально покачал головой.
— Миссис Стюарт, мы всегда теряем сыновей, теряем их с самого начала.
Она достала носовой платок и промокнула себе глаза.
— Я не могу отпустить его в космос, ведь он еще совсем маленький.
— Он уже мужчина, миссис Стюарт. Мужчины младше его погибали в бою.
— И вы думаете, что это в мужчине главное?
— Я не знаю лучшего критерия.
— Я называю своих помощников «мальчики», — продолжил мистер Кику, — так как сам я — человек старый. Вы считаете своего сына мальчиком потому, что вы по сравнению с ним старая женщина. Простите. Но считать, что мальчик становится мужчиной только после какого-то определенного дня рождения — чисто бюрократическая фикция. Ваш сын — мужчина; у вас нет морального права держать его у своего подола.
— Вы говорите совершенно ужасные вещи. Все не так. Я просто хочу помочь Джону Томасу, направить его на верный путь.
— Мадам, — хмуро усмехнулся мистер Кику. — Мадам, самая распространенная слабость нашей расы — склонность давать рациональные объяснения своим самым эгоистичным намерениям. Повторяю, у вас нет права формировать его по своему образу и подобию.
— Во всяком случае, у меня больше на это права, чем у вас. Я его мать.
— А разве «родители» — то же самое, что и «владельцы»? Впрочем, не важно. Мы с вами находимся на противоположных полюсах: вы пытаетесь помешать ему, а я помочь ему сделать то, что он хочет.
— Из самых низменных побуждений!
— Мои побудительные мотивы не имеют значения, ровно как и ваши. — Мистер Кику встал. — Вы совершенно правы, этот разговор бесполезен. Я очень сожалею.
— Я не пущу его! Он еще несовершеннолетний… у меня есть на него права.
— Весьма ограниченные, мадам. Он ведь может и развестись с вами.
Миссис Стюарт прямо задохнулась от негодования.
— Он не посмеет! Я же его мать!
— Возможно. Но наши суды по делам несовершеннолетних давно уже смотрят крайне косо на произвольное использование родительской власти. Дела по принуждению в выборе профессии обычно рассматриваются буквально за несколько минут. Не надо заходить слишком далеко в противодействии Джону Томасу. Вы можете просто лишиться его. Он полетит.
15. НЕДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
Мистер Кику вернулся в свой кабинет с мучительными спазмами в желудке, но заниматься ими было некогда; перегнувшись через стол к микрофону, он сказал:
— Сергей, зайди, пожалуйста.
Войдя, Гринберг первым делом положил на стол две магнитофонные кассеты.
— Фу. До чего приятно от них избавиться.
— Сотри, пожалуйста. И забудь, что ты их когда-нибудь слушал.
— С радостью. — Гринберг опустил кассеты в щель стола. — Какого черта, босс, неужели нельзя было это сделать как-нибудь под наркозом?
— К сожалению, никак.
— Вэс Роббинс обращался с ним не очень-то милосердно. Я чувствовал, будто подглядываю в замочную скважину. А зачем мне было их слушать? Я же не имею никакого отношения ко всей этой пакости. Или имею?
— Нет. Но когда-нибудь тебе может потребоваться знать, как такое делается.
— М-м-м… босс… а вы и вправду думали смириться, когда он вас уволил?
— Не задавай дурацких вопросов.
— Простите. А как у вас дела с этой непробиваемой дамочкой?
— Не отпускает.
— Ну и?
— Ну и он летит.
— Она устроит дикий визг перед репортерами.
— Да уж, не сомневаюсь. — Мистер Кику наклонился к столу: — Вэс?
— Мистер Роббинс уехал на похороны венерианского министра иностранных дел, — ответил женский голос. — Вместе с министром.
— Да, конечно. Попросите его, пожалуйста, зайти ко мне, когда вернется.
— Хорошо, мистер Кику.
— Спасибо, Сидзуко. — Заместитель министра снова повернулся к Гринбергу: — Сергей, твой временный ранг дипломатического офицера первого класса был сделан постоянным с того времени, как я приставил тебя к этому делу.
— Действительно?
— Да. Документы, наверное, в конце концов доберутся и до тебя. А теперь тебе присваивается временный ранг старшего дипломатического офицера. Я задержу присвоение постоянного ранга на три месяца, чтобы малость поунять любопытство некоторых.
На лице Гринберга не отразилось никаких эмоций.
— Неплохо, — сказал он. — Но только чего ради? Это что, потому, что я регулярно чищу зубы? Или может — у меня портфель всегда блестит?